riga
Литва
Эстония
Латвия

Авторы

Эрик ЖАГАРС: Москва не диктовала ничего

«Говорят, занятие наукой - это удовлетворение собственной любознательности за государственный счет. Это верно отчасти. В Институте истории я проработал более 40 лет. Очень плодотворное для меня время», - признается известный латвийский историк Эрик Адольфович Жагарс.

Эрик Адольфович готовился стать учителем, а стал ученым. Из подвалов Латвийского исторического архива он перебрался в высотное здание Академии Наук Латвийской ССР, где располагался Институт истории. Здесь Жагарс работал с 1961 по 2005 год, до самой пенсии, впрочем, весьма условной. Несмотря на свои 80 лет, он в прекрасной профессиональной форме.

Архивный юноша

— Начинал я в архиве простым научным сотрудником, — вспоминает Эрик Адольфович. — Меня послали в какой-то погреб разбирать и проверять наличие документов. Работа была скучная, и я сразу же троекратно перевыполнил нормативы. А, главное, нашел очень ценные документы — оригинальные протоколы ЦК Компартии Латвии за 1917-1919 годы.

Документы, по-видимому, брошенные в 1919 году во время поспешного отступления латышских большевиков из Риги, благополучно осели в архиве, а перед гитлеровской оккупацией их спрятали среди никому не интересной, а главное объемистой, отчетности налоговых инспекторов. Там то их и обнаружил молодой и ретивый сотрудник архива.

Фото 22 На конференции в Центральном Государственном историческом архиве ЛССР в Риге, август 1959 года. Справа налево: неизвестная, Ядвига Плесневич (Цируле), к.и.н. Леднёва, философ Вилнис Рутманис (брат Илги Апине), Э. А. Жагарс, Людмила Стонане, специалист по кино-фото документам Майя Яснова и др.

Жагарс получил благодарность, и через четыре месяца с начала работы был переведен в отдел публикации документов. В тот момент готовились к печати сборники листовок Компартии Латвии, а затем сборник документов по 1940 году. Вот это была уже настоящая научная работа.

А поскольку сборники архивом издавались совместно с Академией наук, Жагарс вошел в контакт с «академиками» и был ими замечен. Ему предложили перейти на работу в Академию наук.

— Так, негаданно для себя, я попал на работу в Институт истории Академии наук Латвийской ССР. Но уйти из архива было не так просто. Замминистра внутренних дел Езуп Константинович Бунга вызвал меня на ковер.

«Ты оставайся! Работай над сборниками, они тебе сделают славу», — говорил Жагарсу Бунга. «Я хочу заниматься научной работой», — отвечал Бунге Жагарс. «Не надо тебе никакой научной работы!», — не снижал тона Бунга.

— Такой вот генеральский разговор. Но я стойко выдержал все это.

Когда Жагарс «с боем» вырвался из архива и пришел работать в Институт истории, его поразила демократичность коллег. В архиве, напротив, царила казарменно-полицейская атмосфера.

— Архив находился в ведении МВД: двери за каждым сотрудником опечатывались, выйти никуда нельзя, каждую неделю надо было сдавать отчет о проделанной работе. Во внимание не принималось, что при подготовке к публикации тех же листовок необходимо провести тщательную исследовательскую работу.

Зато, в Институте истории было раздолье, но отнюдь не безделье.

— Ты приходишь, свободно общаешься с людьми, регламентация отсутствует, никто не спрашивает, куда ты идешь, в архив ли, в библиотеку ли? Работай! Главное — давай продукцию, пиши статьи. Все статьи обсуждались в отделах. Обсуждение проходило в демократичной атмосфере, но по-деловому. Каждая мысль обсасывалась. Это была большая школа.

Мерилом эффективности работы служили аттестации, проводившиеся раз в три года.

— Если ты ничего за это время не сделал, тебя вычеркивали. Лодырей не держали, темы из пальца не высасывали. Конечно, у нас была своя направленность, но многие нашли способ избежать излишней политизации, обращаясь к экономической тематике.

Экономика не регламентировалась никакими решениями, и ты мог исследовать аграрные отношения в Латвии, развитие промышленности и рабочего класса в Латвии. Масса тем. О чем никто не хотел писать, так это о коллективизации в Латвии. Все понимали, что там происходило на самом деле, и что коллективизация осуществлялась насильственными методами.

Жагарса в Институте истории ценили. Долгие годы он был членом Ученого совета института, что редко случается с кандидатами наук. Был он и членом совета по присуждению кандидатских и докторских степеней, и работой философского семинара руководил.

— Я жил широкими интересами. В Академии наук была прекрасная библиотека по общественным наукам. Я был членом совета этой библиотеки и был у них экспертом. Я помогал им составлять список заказов, поскольку знал, кто какой темой в Институте истории интересуется. Очень жаль, что эту библиотеку ликвидировали. Это была одна их трех библиотек в Латвии, где историки могли получить громадный запас знаний.

Был уклонистом

В общем атмосфера в институте пришлась Жагарсу по душе. Очень многое ему давало общение со старшими коллегами и участие в конференциях, особенно в московских.

— Ежегодно проходила встреча историков из республик Прибалтики, поочередно в каждой республике. То мы ездили в Таллин и Вильнюс, то к нам, в Ригу, приезжали из Таллина и Вильнюса. Была своя деловая и культурная программа. По книгам то мы друг друга знали, но была возможность побеседовать и непосредственно. Обменивались информацией. Очень хорошая традиция. Сейчас наши историки почти не знают, что делается у соседей, какие у них темы изучаются, а тогда все обсуждалось.

И в командировки ученым ездить тоже приходилось. В командировках Жагарса ждали восхитительные открытия, тоже отражавшие особенности научного процесса в СССР.

— Первый раз я поехал в командировку уже после первого года работы в институте. Приехал в Москву, пошел в Ленинскую библиотеку и нашел там в открытом доступе журнал «Senātne un Māksla» («Старина и Искусство»), выходивший в Латвии в межвоенный период, а в самой Латвии упрятанный в спецхран.

Я пять лет проучился в университете и не знал о его существовании. Там же я обнаружил журнал ульманисовского Института истории, который издавался с 1936 по 1940 год. И целый ряд книг, которые у нас в республике считались запрещенными, в Москве лежали в открытом доступе, в том числе, эмигрантские издания на латышском и английском языках.

Я столько для себя там нашел! Я ведь очень широко специальностью интересовался, смотрел литературу от археологии до наших дней. Просматривал я и литературные журналы, поскольку в литературе отражалась общественная жизнь. Историк должен интересоваться и литературой, и театром, и кино.

Я до сих пор покупаю и читаю «Литературную газету», чтобы не терять кругозора. Это, конечно, отвлекает от больших дел, но без этого нельзя.

А вот удостоился первой в своей карьере командировки Жагарс не совсем по научной линии. Оказывается, он уклонялся… от номенклатурной должности.

— Несколько раз я категорически отказывался от приглашения идти на партийную или комсомольскую работу. Я только начал работать в Институте истории, это было в 1961 году, как вызывает меня к себе инструктор ЦК ЛКСМ Олег Полешко-Полесский и говорит: «Мне много о вас говорили. Вы были когда-то комсоргом на историческом факультете. Мы хотим вас привлечь к работе в клубе иностранных моряков. Как вы на это смотрите?». «Ничего, я согласен», — говорю (а сам думаю: «Язык подучу»).

Он приводит меня в ЦК ЛКСМ к какому-то тамошнему деятелю. Они там поговорили, посмотрели мою анкету. Повели меня ко второму секретарю ЦК ЛКСМ Карпову, а тот и говорит: «Мы тут всё посмотрели и хотим вас рекомендовать на комсомольскую работу».

Я говорю: «Я только что вырвался из архива на работу в Академию наук. Я не пойду». Он мне: «Положишь партийный билет!». Я ему: «Сейчас не военный коммунизм, нужно соблюдать принцип добровольности». «Ну, ладно, подумай», — говорит.

Что делать? Жагарс стремглав в институт, все рассказал и… встретил полное понимание. Отправили его на две недели в Москву, в командировку. Потом еще в колхоз, на месяц. Спасли таким образом от «мобилизации». А из ЦК ЛКСМ даже жалоба в академию пришла на Жагарса за его «несознательное» поведение.

— В академии только посмеялись: кто же от таких предложений отказывается? А я отказался. Они метили меня на место заместителя начальника Отдела агитации и пропаганды ЦК ЛКСМ. Вместо меня взяли Язепа Баркана из Радиокомитета, который потом стал секретарем ЦК ЛКСМ и министром культуры.

По партийной линии меня тоже потом несколько раз агитировали и в лекторскую группу ЦК КПЛ, и в Городской комитет партии. Но меня это не привлекало, потому что я видел этих секретарей и то, как они работали. Это же были пешки, исполнители директив, никакого творческого начала и понятия.

Никаких указаний

— В институте была нормальная научная жизнь. Москва не диктовала ничего. Раз в десять лет директора институтов отправлялись туда отчитаться. Никаких указаний из Москвы не поступало. Проходили симпозиумы, конференции, встречи с историками Литвы и Эстонии.

ЦК КПЛ не интересовался Институтом истории, полностью доверяя его директорам — Дризулу и Штейнбергу. Никакого вмешательства в работу института со стороны ЦК не было.

Лишь однажды, в 1962 году, после какого-то московского постановления об общественных науках Арвид Пельше выступил и сказал: «В Институте истории много диссертаций археологи защищают, а по новейшей истории исследования почти не проводятся».

Бросил фразу, но никаких оргвыводов сделано не было. Еще раз как-то упрекнули наш институт после выпуска очередного археологически-этнографического сборника, где был материал об одежде доярок, а на фотографиях были изображены доярки в рабочих костюмах. Кто-то наверху решил, что они плохо одеты. У нас же стремились все приукрасить.

Политические компании в институте не проводились, уверяет Жагарс. И тут же вспоминает дискуссию о младолатышах, проходившую в апреле 1958 года. По его мнению, в этой дискуссии Институт истории сыграл «нехорошую роль».

— Георг Либерман (он работал в университете на экономическом факультете) написал книгу «Jaunlatvieši» («Младолатыши»), в которой подтянул их в прогрессивную сторону. Но те никак не вписывались в схему революционной демократии.

Решили Либермана «раздеть». Янис Зутис его защищал, а два наших академика — Ян Петрович Крастинь и тогдашний директор Института истории Карл Янович Страздинь — выступили против него. Они заявили, что младолатыши — Валдемар, Алунан и другие — были буржуазными либералами.

Был еще такой Янис Бумбер — один из директоров Института экономики АН ЛССР, очень темная и консервативная личность, который утверждал, что Валдемар занимался онемечиванием латышей. Я слушал эту дискуссию, она проходила в зале «Musse» на улице Вагнера. Четыре дня шла.

Это была фантастика! Впервые я увидел, что есть столкновение взглядов, мнений, эмоций: хлопали дверью, стучали нежелательным ораторам.

По словам Жагарса, в защиту Либермана и его теории о прогрессивности младолатышей выступил председатель президиума Верховного Совета ЛССР Карлис Мартынович Озолиньш. На дискуссию пожаловал сам Арвид Янович Пельше, тогда секретарь ЦК КПЛ.

— Я, как сегодня, все это помню. Крастинь и Страздинь надеялись, что Пельше выступит против Либермана. А тот сказал: «Вчера вечером я встречался с делегацией итальянских коммунистов, а потом прочитал работы младолатышей. Я не вижу нигде того, что вы, т-щ Страздинь и т-щ Крастинь, говорите. Я не нашел в их работах ничего реакционного, как вы утверждаете». Они красные сидят. Дискуссия для них кончилась полным провалом.

Но у нас не было места для противоречивых взглядов, и в журнале «Коммунист Советской Латвии» все мнения свели к общему знаменателю. А Страздинь (как руководитель он был человек очень честный и порядочный) написал статью в «Вопросы истории», где разоблачал «враждебные взгляды Либерманиса». В Москве, в Академии наук, прочли о такой крамоле и прислали комиссию во главе с академикомИовчуком.

Приехала комиссия, вызывают «Либерманиса» (тот потом рассказывал своему приятелю Калману Ципе, как это все происходило) в ожидании увидеть злейшего буржуазного националиста Латвии и, вдруг, смотрят: перед ними еврей Либерман! Весь их пыл тут же угас. Потом Иовчук вызвал Либермана в коридор и говорит ему: «Чего ты, еврей, лезешь латышское грязное белье стирать?! Мы тебя пожалели, никаких оргвыводов не сделали, но ты смотри, не лезь в эти вещи».

Все же в этом вопросе Институт истории занял консервативную позицию и даже выпустил потом книгу «Против идеализации младолатышского движения». Я считаю, что это была большая ошибка. После этого общественность и интеллигенция Латвии стала смотреть на сотрудников института, как на ретроградов.

«Гитара Восса»

— Кстати, улица Валдемара в 1953 году была переименована в улицу Горького. Почему? С одной стороны, Валдемар держался прорусской ориентации. Куда уж прогрессивней? Но на этой улице находился Центральный комитет КПЛ.

Приезжают из Москвы товарищи, спрашивают: «Кто такой этот Кришьян Валдемар? Революционер, писатель?». А те не знают, что ответить. Они же неучи! Им и говорят: «Вы же сами не знаете, а ЦК находится на такой улице». Вот и решили переименовать.

Отношения к Максиму Горькому эта улица не имела никакого. Если уж на то пошло, то именем Горького надо было назвать Padomju bulvāris (Советский бульвар), ныне бульвар Аспазии.

Горький жил в гостинице «Метрополь», ходил по этому бульвару в Русский городской театр, где в 1905 году ставили его пьесы, и на свидания с актрисой Андреевой, которая жила на Выгонной дамбе, нынешней улице Pulkvieža Brieža (Полковника Бриедиса).

В свое время я состоял в Комиссии Рижского Горисполкома по названиям улиц, о работе которой можно много и долго рассказывать, например, как я в 1981 году чуть не стал автором названия вантового моста. Я предлагал назвать его Юрмальским, с чем согласились два райсполкома Риги.

Но город еще ждал, что ЦК скажет, а первый секретарь ЦК КПЛ Август Восс в момент открытия сказал, что это будет мост имени Горького. Какое отношение имеет Горький к этому мосту? Я то думал, что мост будет называться Киевским, Ленинградским или Дружбы народов. Нет, полный провал. Не угадал. А в народе его называли Вантовым и еще — гитарой Восса («Vosa ģitāra»).

Расстроил цензора

В Институте истории были сектора. Эрик Адольфович работал сначала в секторе Новой и новейшей истории. В 1963 году из того выделили сектор Истории социализма, и Жагарс продолжал работать в этом секторе до 80-х годов.

— А потом я сказал, что у меня уже другая тема — Латвия в период с 1934 по 1939 год. В то время ни один исследователь в Латвии не занимался изучением этого периода в целом, я был первый.

Тогда я перешел в сектор истории капитализма. А вот свою первую специализацию по 1940-1941 году я не сам себе выбрал. Поскольку я начинал работу в Институте истории с подготовки сборника документов по 1940 году, то этот период за мной и закрепили.

За последние 20 лет Жагарсу пришлось многое переоценить в своих прежних взглядах. Но разве его вина, что в советский период, как и в сегодняшней Латвии, существовала цензура?

— В советский период я не мог ничего говорить о внешнеполитических акциях СССР. В объемистых главлитовских инструкциях об истории было всего три странички, но важные. Из процесса научного исследования изымались все внешне-политические акции СССР, если о них не говорилось в открытой печати.

Запрещено было публиковать какие-либо сведения о войне и действиях Советской армии, если они могли рассматриваться как уголовно-наказуемые деяния. Под запретом была тема немецких военнопленных. В художественной литературе при разработке военной тематики разрешалось писать о гибели батальона, а о гибели полка писать уже было нельзя.

Без разрешения Генштаба СССР запрещалось писать о Советско-финской войне, о боях на Халкин-Голе. Не разрешалось писать о потерях Красной Армии. В плане экономической истории было запрещено ссылаться и упоминать неопубликованные решения ЦК КПСС, ЦК Компартий союзных республик, центрального и республиканских Совминов.

Это гибель, но я нашел обходной путь: писал, что приняты важнейшие решения, не называя их конкретно. О тех же секретных протоколах к советско-германскому пакту о ненападении писать было нельзя.

То ли в шутку, то ли с гордостью Жагарс рассказывает, что был единственным человеком в Латвии, кто расстроил начальника Главлита Агафонова. Причем дважды.

— В начале 60-х годов я работал над составлением сборника документов «Socialistiskās revolūcijas uzvara Latvijā 1940. gadā» («Социалистическая революция в Латвии в 1940 году»). По сути дела я создал эту книгу, защитил и довел до конца.

Конечно, она готовилась под общим руководством академика Александра Арвидовича Дризула, но в предисловии сказано, что «окончательный отбор документов осуществил младший научный сотрудник Института истории АН ЛССС Э. Жагарс». Я все свел воедино, составил именной указатель, выступил автором примечаний. Я нашел всю сотню депутатов Народного Сейма, что провозгласили в Латвии Советскую власть.

Были среди них и известные люди, но были и малоизвестные, которых я разыскивал повсюду, даже на кладбищах, были и вовсе пропавшие. Я их всех нашел, дал их краткие биографии, чтобы они вошли в историю.

Когда вышла корректура этой книги, вызывает меня к себе Агафонов и говорит: «Смотрите, что мне здесь у вас не нравится. Не нравится, что вы в одном месте упомянули Вышинского». Ладно, убрали Вышинского и еще три-четыре фамилии. Мелочи.

А потом он и говорит: «Уберите все пофамильные биографические справки». «Слушайте, — говорю, — Валентин Алексеевич! Вы же сами бывший комсомолец 1940-1941 года. Что вы делаете?! Чего вы требуете?! Они же все провозгласили Советскую власть в Латвии, они же те люди, что боролись за свои и наши идеи. Вы же сами вышли из той среды».

Смотрю, у него слезы из под очков текут. И он говорит: «Слушай, у меня уже было два инфаркта (при Берклавсе он был секретарем горкома партии, и его тогда сняли — Э. Ж.). Я не хочу получить еще один. Ты пойми». Я говорю: «Но по какой причине вы их убираете?! Причина какая?». А он говорит: «Причина одна. Здесь нет никого из теперешнего руководства Компартии Латвии». То есть, нет ни Августа Восса, ни Арвида Пельше. Их тогда не было в Латвии. Они были чужие.

Так завершилась первая встреча с Агафоновым. Все же биографии депутатов Народного сейма Жагарсу пригодились при выпуске Малой Латвийской Энциклопедии, в которую он их, конечно, включил.

— Вторая моя встреча с Агафоновым состоялась в связи с подготовкой к изданию книги «В дни войны. Из истории Латвии периода Великой Отечественной войны 1941-1945». В этом сборнике есть моя статья о классовой борьбе в Латвии в 1940/41 году.

В ней я затронул одну большую больную тему — высылку 1941 года. Довольно критически, но более-менее правдиво я написал, как это происходило в отношении гражданского населения и офицеров Латвийского территориального стрелкового корпуса.

В последнем случае с моей стороны были просто осуждены действия Советской власти. Я написал, что эти аресты были не нужны, что они дали негативный эффект.

Агафонов прочел эту статью и огорчился. «Статья хорошая, но затронута вся эта высылка и притом в негативном ключе», — заявил он Жагарсу.

— А мне еще наши академики говорили: «Ну, молодец, молодец! Надо хоть раз об этом сказать, чтобы убрать недосказанность». Мы же хотели защитить свою страну и свою идеологию. Понятно, что июньская высылка мешала, что этим все время тыкали в нос, а мы вот взяли и сказали честно и правильно. Я уже тогда готов был ради этой книги и этой правды положить себя на жертвенный алтарь.

Но жертву не приняли. Агафонов пошел к Воссу, который был тогда секретарем ЦК КПЛ по пропаганде, а тот, естественно, возмутился.

— «Что они тут делают? Что за глупости!», — сказал Восс. Вызвал академика Дризула и говорит: «Вы ответственный редактор этой книги. Что вы тут допускаете?». Дризул ему отвечает: «Ну, знаете, надо было об этом сказать. Вот эстонцы там сказали…». «Э-э! Что мне эстонцы! Исправить».

И тогда рукою Восса были сделаны вычеркивания, а Дризулу сказали, чтобы как-то об этом написали. Дризул вписал в мою статью несколько строк от себя.

Известное дело: плохо, когда автора «режут», но когда дописывают, хуже сто крат. Вот и у Жагарса все похолодело внутри.

— Я думал, что мне теперь конец. Как я буду после этого перед людьми выступать? Но я заметил, что Дризул просто переписал абзац из третьего тома «Истории Латвийской ССР». Тогда я закавычил все им написанное, сделал ссылку на третий том и успокоился. От себя я это убрал. Это не мои слова.

Но самое обидное было другое. Те же люди, что состояли в редколлегии сборника — и Дризул, и Савченко, руководитель сектора истории социализма — сказали мне так: «Ну, а что ты хотел?». «Это же неправильно!», — говорю я.

Молодой был, думал — горы сверну. А члены редколлегии мне сказали: «Правильно. Не надо об этом». То есть взяли под козырек. Сначала хвалили, а потом повели себя, как академик Крастинь, который сказал: «Ну, да. Так это было… Надо было все это… Ты, может быть, преувеличиваешь» и т. д.

Мне это было очень больно. Я понял, что сначала говорят одно, а с Воссом связываться никто не будет и тебя защищать не станет.

Подобный фокус был и со вторым томом «Истории Латвийской ССР» в 1986 году. Тут уже редактором был Каралюн. Я сразу сказал, что о высылке писать не буду, мол это бессмысленно, только глупостей натворишь. Но что-то я все-таки написал, а Каралюн взял и подправил, причем исправил на абсолютно противоположное.

Я тогда перед студентами вышел (с конца 70-х я читал лекции в Латвийском университете без отрыва от исследовательской работы в Институте истории) и говорю: «Теперь мне конец. Я становлюсь каким-то страшным чудовищем совершенно против своей воли».

Между прочим, Эрик Адольфович до сих пор «страшно переживает» по поводу статьи в журнале «Коммунист Советской Латвии» о латышском революционере Карле Баумане, первом секретаре Московского губернского ВКП(б) на рубеже 20-30-х годов, одном из проводников коллективизации в российской деревне.

— Я не хотел ограничиваться официальной информацией, разыскал его дочь, встретился с ней, думал побеседовать и ввести в текст статьи какие-нибудь личные моменты. А она мне и говорит: «Знаете, я не хочу об отце ничего хорошего говорить. Мы с ним в конце концов рассорились. Во время коллективизации я была комсомолкой, разговаривала с отцом, мол, что вы делаете, что это за политика? А он мне сказал, что я поддуваю контрреволюционерам».

Сейчас я понимаю всю трагедию российской деревни, чего она стоила, чем потом обернулась Советской стране. Надо оставаться честным: бороться за идею, но не принимать фанатично все, что от нее исходит. Оглядываясь в прошлое, мне эта моя статья не нравится.

Я восхвалял человека, который принес столько боли российскому крестьянству. Хотя личность была значительная: кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б), латыш и т. д. Его сняли в связи с критикой «перегибов», а Хрущев хвалил Баумана как хорошего коммуниста.

Молодой ученый

— В институте никто не брал надо мною шефства, самому надо было осваивать и методику работы, и работу с источниками, и критическое отношение к имеющейся литературе. Официально я считался учеником Дризула. Как человека я его уважал.

Он помогал мне с публикациями, но его учеником я не был. Как ученый он не оказал на меня большого влияния. Он проявлял осторожность и впоследствии, когда поднялся по служебной лестнице, отгородился от коллектива института. В тот период я всего дважды был у него в гостях.

Позднее, попав в немилость, он понял, кто ему был другом. Я навещал его, рассказывал ему, что происходит, у нас совпадали взгляды на все эти проблемы. Я теперь очень хорошо понимаю, что значит для старого человека такое общение. Оно дает какую-то свежую струю.

Жагарс слегка поругивает себя.

— Если бы я готовился к научной работе, то выбрал бы тему и искал бы материалы только по этой и смежным темам. А я смотрел слишком широко. Это помогало мне в том, что я мог судить о многих вещах. Я был компетентен по многим темам. Старшие коллеги меня нередко проверяли, а потом говорили: «Да, ты знаешь».

Теперь Эрик Адольфович жалеет, что первые свои статьи писал и печатал по-русски.

— Я ведь как рассуждал? Поскольку тема социальных реформ в Латвии в 1940/41 году связана с такими проблемами, как Западная Украина, Западная Белоруссия, Молдавия, Литва, Эстония — все эти процессы происходили в пяти-шести регионах одновременно, думал я, интерес к моим публикациям выйдет за пределы республики.

Это была большая ошибка, потому что эти статьи никто не заметил. Когда некто Кабанов издал в Москве книгу об аграрных преобразованиях в Прибалтике в 1940/41 году, то ни одна из моих четырех статей, посвященных этой теме, даже не была упомянута. Ладно Москва, но и соседи тоже не заметили. Эстонцы и литовцы, наоборот, писали для своих, и свои читали. Публикации на русском языке себя не оправдали.

Зато, эти статьи принесли Жагарсу Всесоюзную премию на конкурсе молодых ученых, организованном Академией Наук СССР и ЦК ВЛКСМ. В 1970 году он вошел в состав 33 молодых ученых по общественным наукам.

— Из 30-35 участников республиканского конкурса Москва отобрала двух победителей уже всесоюзного конкурса от Латвии. Вместе со мной лауреатом премии стал Арнис Калнинь, будущий академик-аграрник, выдвинувший теорию агропрома, и министр в первом правительстве Ивара Годманиса.

В торжественной обстановке пожали нам всем руки, выдали по грамоте и все. Обещали победителей конкурса наградить бесплатной экскурсией в одну из социалистических стран Европы. Деньги на это выделили, но уехали другие.

1 июля 1974 года Эрик Жагарс защитил кандидатскую диссертацию. «Социалистические преобразования в Латвии».

— Я то хотел писать кандидатскую на тему «Социалистическое строительство в Латвии», но работа с таким названием уже была опубликована академиком Дризулом. Повторяться я не хотел, а, кроме того, сверху спустили ограничения по объему для монографии — не более 20 печатных листов.

Вот я и взял один из аспектов: социалистические преобразования в Латвии. Что там могли успеть до начала войны в плане строительства социализма? Ничего. А преобразование общества — это другое: кардинальные изменения в жизни Латвии все-таки имели место.

Диссертацию Жагарс написал быстро. В задел — в качестве глав о революции, о национализации промышленности и о Компартии Латвии — пошли уже написанные статьи. Их пришлось переводить с русского на латышский язык. Заново он разработал главу об аграрной реформе.

— Меня потом упрекали в большом аграрном крене, но я исходил из того, что Латвия была аграрной страной — 1,2 миллиона человек из двух миллионов населения были заняты в сельском хозяйстве. Для крестьянской страны преобразования в аграрном секторе производства носят принципиальный характер. Когда я разговаривал с простыми сельскими жителями, то из всего 1940/41 года им запомнилось только то, что они получили от Советской власти по 10 гектаров земли.

Защита Жагарса проходила в Кинозале Академии наук при большом стечении публики. К тому времени он был уже хорошо известен как лектор, да и сама тема вызывала интерес.

— Послушать мою защиту пришли один министр и один заместитель министра в правительстве Кирхенштейна-Лациса, а также три или четыре выдающихся подпольщиков того периода. Я заручился поддержкой очевидцев описываемых событий.

Один из моих оппонентов, даугавпилсский историк Иосиф Анатольевич Штейман, немного попал впросак. Он не ожидал, что я буду выступать по-латышски; думал, что я буду говорить по-русски (в Москву то я посылал собственноручный перевод диссертации на русский язык), и заготовил свою речь по-русски. Но он быстро сориентировался и тоже перешел на латышский язык.

Кстати, Штейман был плодовитым автором, в год по две книги выпускал. Как-то получаю от него письмо: «Я написал последнюю книгу. Я вам всегда свои книги дарил. Вы знаете все мои работы. Напишите о моих книгах». Я написал, послал один экземпляр ему, а другой экземпляр — Элкснису, руководителю издательства в Резекне.

А два-три месяца спустя Штейман умер. Но он успел ознакомится с моим отзывом, а Элкснис сослался на мой отзыв в послесловии к последней книге Штеймана. Если ты помог человеку, сделал что-то хорошее чисто по-человечески, ничего не требуя взамен, то и душа спокойна.

Важная веха

Защиту Эрик Адольфович считает важной вехой, позволившей ему утвердился в научном мире. Но еще существеннее для него то, что на основе диссертации он подготовил к изданию одноименную книгу, которая увидела свет не только на латышском («Sociālistiskie pārveidojumi Latvijā», 1975), но и на английском языке («Socialist transformations in Latvia», 1978).

Кстати, инициатором английского издания книги явился никто иной, как Агафонов, в тот момент заведовавший отделом ЦК КПЛ по агитации и пропаганде. Агафонов знал, что делал.

— Когда вышло латышское издание, за границей появилась одна, довольно спокойная рецензия, а когда вышло английское издание, то их это страшно взорвало: и в Австралии, и в Америке.

На английском языке — это другое, это уже не для внутреннего пользования. И тогда они ополчились на меня. Так, Агнис Балодис написал обо мне грязную рецензию в газете «Brīvība», которую издавал в Швеции Бруно Калнинь.

Я с Балодисом еще в советские времена встречался, как и с некоторыми другими историками-эмигрантами. Например, нынешний депутат Сейма Атис Леиньш приезжал в СССР, ходил в таких страшных, вытянутых вельветовых штанах, в каких в Риге никто не ходил.

Принимали его здесь, в театр водили, а раз он выдавал себя за историка, ему устроили встречу с историком — со мной. Леиньш оказался пустой и бледной личностью. Пустой человек. И Балодис тоже был, язвительный такой человек.

Он заявил, что изучает период гитлеровской оккупации, но как сказал: «Valdības Vēstnesis»вместо «Rīkojumu Vēstnesis», сразу стало понятно, каков уровень его компетентности. Тем не менее, он написал грязнейшую рецензию на английское издание моей книги.

Сам Бруно Калнинь о моей книге сказал так: «Другие авторы меня не упоминают, а Жагарс все же написал, что в 1940 году я был политруком Латвийской армии, хоть и с прибавкой о том, что я реакционный деятель».

Его ведь при Ульманисе как активного социал-демократа лишили латвийского гражданства, он жил в эмиграции в Финляндии, а 2 июля 1940 года вернулся, и уже 4 июля его назначили главным политическим руководителем Латвийской армии, по сути дела, политруком.

До сентября он занимал эту должность, а потом пошел в университет преподавать Сталинскую конституцию. 17 июня 1941 года его уволили из университета, хотя перед этим он подавал заявление о вступлении в Компартию.

За первой монографией должна была последовать другая — о периоде 1939-1940 годов. От коренного перелома в истории Латвии Жагарс пошел вспять, к его истокам.

— За восемь или девять лет работы я собрал громадный материал, выписки из архивных документов и печатных изданий. В газете «Dzimtenes Balss» («Голос Родины»), рассчитанной на заграничных латышей, я напечатал 56 продолжений под общим заглавием «Ceļā uz Revolūciju» («На пути к Революции»).

Было очень опасно писать для эмигрантов, которые прекрасно знали этот период. Подними они шум по поводу написанного (дескать, все это ложь!), и газета, заинтересованная не в разжигании противоречий, а в переубеждении латышской эмиграции, прекратила бы печатать мои статьи.

Газета была интересная и популярная, ее читали потому, что там была информация о Латвии. Там хорошие журналисты работали. Когда я начал в ней печататься, она стоила 5 копеек (за рубежом газета распространялась бесплатно — А. М.), а с моими статьями ее из под полы стали продавать за 50 копеек. Впервые в Советское время я писал о Латвийской армии, о репатриации немцев, о влиянии начавшейся мировой войны на экономику Латвии.

Жагарс решил расширить хронологические рамки работы, охватив и период с 1934 по 1939 год, т. е. начиная с переворота Ульманиса. Задавшись целью ответить на вопрос, почему пала Латвийская Республика, он стал собирать материалы.

— Эта тема не исследована до сих пор. У нас ведь, как мантру повторяют: секретные протоколы, секретные протоколы. И больше ничего. А где экономическая составляющая, где социальная, где уровень жизни, где экономические трудности Латвии, где кризис мореходства, топливный, продовольственный кризисы? Почему Латвийская армия осталась пассивной? До сих пор эти моменты остаются неисследованными.

Когда Урбанович и Пайдерс издали свои «Черновики будущего», их облаяли. Конечно, Урбанович и Пайдерс использовали только такой источник, как периодическая печать. Архивные источники они не задействовали, а архивные источники повесомее будут.

Моя концепция акцентирует четыре момента: 1) капитуляция; 2) оккупация; 3) революция; 4) аннексия. Эта моя концепция не нравится ни одной стороне, ни другой, но она объясняет очень многое в событиях 1939-1940 годов.

Тогда я такой цели перед собой не ставил, но когда я уже близился к завершению — надо было еще в архиве поработать — академик Вилис Самсонс, ведавший изданием академической литературы, сказал мне: «Мы эту книгу издавать не будем, у тебя слишком национальный дух в этой книге». Хотя этот дух шел не от меня. Подлаживаясь под зарубежного читателя, газетчики убирали из моих статей все острые моменты.

Как я услышал, что издавать такую книгу не будут, я и прекратил работу над ней и продолжения в газете «Dzimtenes Balss» печатать перестал. В стол я ничего не писал, и никто в Латвии — ни один историк, ни один писатель — ничего не писал в стол. Это считалось опасным и не особенно нужным.

Когда же в новейшие времена появилась возможность опубликовать этот труд, Жагарс был уже слишком занят: работал в университете, читал лекции студентам-педагогам, журналистам, библиотекарям, и подрабатывал в Институте практической психологии, в Институте международных отношений, в Гуманитарном университете. Времени на написание книг уже не оставалось.

Вилис Самсонс

Эрик Жагарс дважды удостаивался государственных премий. Первая из них — за коллективную монографию «Борьба латышского народа в годы Великой Отечественной войны» (в 1970 году ее в дополненном виде издали на русском языке) — была для него очень важной, а вторая — также за коллективный труд, трехтомник по истории Риги, вышедший на латышском языке («Феодальная Рига», 1978 год; «Рига 1860-1917», 1978 год; «Рига в эпоху социализма», 1980 год) — прошла почти незаметно.

Свой вклад в это последнее издание Эрик Адольфович не считает значительным. Вот о монографии, посвященной участию народа Латвии в последней войне, он говорит с энтузиазмом.

— Латвия оказалась первой республикой в СССР, которая подготовила и издала монографию о Великой Отечественной войне в республиканском разрезе (этнического разделения там, разумеется, не было; в книге говорилось об участии всего населения Латвийской ССР в Великой Отечественной войне без различия национальностей).

Это был очень необычный подход для историков Советского Союза. Уже потом вышли подобные монографии в Армении, Грузии, на Украине, в Белоруссии.

Необычным было и то, что книгу написали гражданские, а не военные историки. В СССР действовало правило — все события, связанные с Великой Отечественной войной, должны изучаться институтами истории КПСС, т. е. историками партии. Так, архивы партизанского движения были сосредоточены в партархивах. Компартия хотела контролировать ход изучения и процесс описания войны.

Но в Латвии, подчеркивает Жагарс, был Вилис Петрович Самсонс, ученый секретарь Академии Наук ЛССР, отвечавший за издательскую деятельность академии. Он руководил всеми изданиями академии и продвинул эту книгу. «Без него она вряд ли увидела бы свет, а тем более в таком объеме», — считает Эрик Адольфович.

— Вилис Самсонс был человек оригинальный. Бывший сельский учитель, он стал выдающимся партизанским командиром. Человек волевой, энергичный, не боящийся принимать решения, и при этом очень человечный. К нему люди всегда обращались за помощью в каких-то бытовых вопросах.

Другие отмахивались, а Самсонс всегда был заинтересован. Он понимал, что надо помочь и, как это важно для людей. Это был человек, под команду которого можно было идти в любой критической ситуации. Ему бесконечно можно было доверять, потому что, кроме хватки руководителя, у него было человеческое отношение к людям.

С огромной энергией Самсонс организовал изучение истории партизанского движения в Латвии. Порядка десяти летних экспедиций с участием учителей провел он в разных районах республики. В одной из таких экспедиций Жагарс со товарищи потерпел кораблекрушение: отправились на рыболовном траулере на остров Рухну и напоролись на подводные камни. К счастью, никто не пострадал.

Материалы научных экспедиций сохранились. Другое дело, что они не используются. Советскими партизанами сейчас никто не занимается, сокрушается Жагарс, но документы имеются. В Латвии находится и архив латвийского партизанского движения.

— В 1944 году в Латвии действовало четыре партизанские бригады — три латышских, одна ленинградская. Все они вышли из одного центра в белорусских лесах — из Освеи. Три латышские бригады (хотя в них и русских было немало, и даже несколько евреев) носили смешанный характер: кого-то засылали, кто-то примыкал из местных. Ленинградская бригада, напротив, пришла вся целиком. Отвоевала под Ленинградом и была переброшена в Латвию в связи с перемещением линии фронта.

Говоря о Самсонсе, Жагарс отмечает характерную деталь: тот, как был, так и остался кандидатом философских наук, защитив диссертацию по философским взглядам английских лейбористов в московской Академии общественных наук при ЦК КПСС, где Самсонс учился после войны.

— Самсонс написал более десяти книг, но никогда не выставлял их для защиты докторской диссертации. Он, конечно, получил бы докторскую степень, но не стремился к этому, отчасти из скромности, отчасти, понимая, что его могут упрекнуть в преувеличении роли советских партизан.

Когда готовилось русское издание книги «Борьба латышского народа в годы Великой Отечественной войны», президент Академии наук ЛССР Александр Кристианович Малмейстер, тоже участник войны, начальник связи штаба 43-й гвардейской латышской стрелковой дивизии, бросил Дризулу такую фразу: «Ты ликвидируй этот партизанский крен».

Было у Самсонса и другое. Когда началась Атмода, он был в иллюзии, что бывшие легионеры и красноармейцы могут собраться и сказать: «Мы воевали, но война окончена и нечего сидеть в окопах Второй мировой войны». Я сам видел, как он стоял 16 марта и восхищенными глазами смотрел, как легионеры возлагают цветы у Памятника Свободы.

Есть у меня подписанный Самсонсом, документ о моем назначении заместителем редактора по отделу истории в редколлегию Малой Латвийской Энциклопедии. Я ему тогда сказал: «У нас ведь есть доктора и более солидные люди». «А ничего, что солидные люди. Мне важно с вами работать, а не с этими солидными людьми», — ответил мне Самсонс. И прислал эту официальную бумагу «к сведению».

В 1966 году состоялась экспедиция по теме «Оборона Лиепаи в 1941 году». Тогда писатель Сергей Сергеевич Смирнов «устроил громадный шум» вокруг Лиепаи и ее обороны, а тогдашний президент Академии наук ЛССР А. К. Малмейстерс в 1940-1941 году был зампредседателя Лиепайского горисполккома, и по случаю такого шума он решил организовать экспедицию в Лиепаю, руководить которой был назначен Жагарс.

— Июнь 1966 года. В моем подчинении четыре кандидата исторических наук и десять учителей. Дней за десять мы записали 166 воспоминаний участников обороны (90% — на латышском языке), причем у гражданских (у военных своя специфика была). По итогам экспедиции провели конференцию. Один машинописный экземпляр этих воспоминаний мы отдали Лиепайскому краеведческому музею, а второй забрали себе в Академию.

Я выступал за то, чтобы была издана книга по Лиепае. Ведь оборона Лиепаи имеет очень большое значение. У нас этого как-то не понимают, но это та страница истории войны, в которой против Красной армии не выступают какие-то латышские части.

Немцы воюют с Красной армией, бомбят Лиепаю, гибнут граждане, а в обороне города участвуют и моряки Балтийского флота, и части 8-й армии, и группы гражданских лиц — три силы. Латыши воюют против немцев. Лиепайчане не испытывали теплых чувств к германской армии. Левый город был. Прекрасная получилась бы книга. Я то сам хотел писать предвоенную историю Лиепаи. Может быть, еще и напишу, задел есть.

Рабочая гвардия

— История Великой Отечественной войны стала изучаться практически одновременно с первым парадом Победы 1965 года. До этого было несколько брошюр, солидных монографий не было. Во второй половине 60-х годов начали издавать 6-томную «Историю Великой Отечественной войны». Потом уже появилась 12-томная «История Второй Мировой войны». Военные архивные материалы были засекречены.

Вояки не хотели раскрывать свою стратегию и тактику. Как-то из Москвы приехал один консультант, и он рассказывал, что планировалось одновременно с шеститомником по истории Великой Отечественной войны издать шесть томов документов; уже начали готовить такое издание, но когда первый том появился на столе у Суслова, тогда секретаря ЦК КПСС по идеологии, он будто бы сказал: «Зачем мы будем раскрывать информацию о наших вооруженных силах в преддверии Третьей мировой войны?». Суслов считал, что рано раскрывать карты.

Есть и другое предположение: руководство страны стремилось умалить роль ветеранов войны и армии в целом, дабы не принижалось значение партии. Может быть, это и не так, но рано или поздно придется объяснить, почему тема Великой Отечественной войны так долго ждала своего исследования.

Сразу после войны акцент ставился на восстановлении народного хозяйства, на стройках коммунизма, и только теперь победа в Великой Отечественной и Второй мировой войне заняла центральное место в историческом прошлом целой страны и идентичности целого народа.

Жагарс был самым молодым в коллективе, готовившем эту монографию, а теперь остался единственным исследователем, кто в советское время изучал историю войны.

— Я последний из тех профессиональных историков, что занимались событиями Второй мировой войны (1939- 945), а не только Советско-германской войны (1941-1945), как я называл Великую Отечественную войну, когда уже нельзя было произносить этот термин.

Вилис Самсонс умер. Янис Дзинтарс в Москве умер. Дризул умер. Аврора Вольдемаровна Удрис умерла. Эдгар Блумфельд (занимался оккупационным режимом) умер. Генерал Бауман, организовавший движение Красных следопытов, тоже умер. Иван Музыкантик, глава Партархива, писавший об Иманте Судмалисе, умер. Из краеведов, может быть, кто-то остался.

С темой войны я соприкоснулся через Рабочую гвардию. В латвийской и даже в российской истории сейчас всё зациклено на легионерах, на 15-й и 19-й дивизиях Waffen SS. Но латыши воевали не только на стороне Германии. Благодаря моей работе, снят вопрос о «жидовской Рабочей гвардии».

Евреи в Рабочей гвардии не занимали руководящие посты, и по национальному составу она не была еврейской. Воссоздав буквально из ничего структуру этой организации, я проследил это по всем батальонам. Но чего мне это стоило! Я ходил по квартирам, искал и беседовал с людьми, пролистал всю печать.

Я искал командира, его коменданта, структуру, сколько рот, из рабочих каких фабрик они состояли, количественный состав. Это целая эпопея. Три года, с 1964 по 1966-й, я этим занимался.

В момент роспуска Рабочей гвардии в ней состояли 9500 человек. За месяц до войны ее распустили. Дикость какая! Потом в спешном порядке пришлось ее восстанавливать в первые дни войны. Из этих рабочегвардейцев три полка составили — 3,5 тысячи человек. Они потом воевали в Эстонии, участвовали в обороне Таллина и Ленинграда. И ничего от них не осталось, никаких документов в архиве не сохранилось (кроме одного 9-го батальона).

Судьба латышской Рабочей гвардии трагична. Из 3,5 тысяч в живых осталось только двенадцать человек. Такие были потери. Но так как в ней состояли одни рабочие, то некому было увековечить подвиг рабочегвардейцев. Среди них не было интеллигентов. Лишь Жанис Грива, бывший командир батальона, впоследствии стал писателем и кое-что написал в художественной форме.

В Латвии день начала войны — воскресенье 22 июня 1941 года — оказался рабочим, поскольку на воскресенье перенесли рабочий день с 24 июня, когда празднуется Лиго. В Риге все были на местах и успели сделать больше, чем в центре: и митинги провести на фабриках, и подумать об организации обороны.

Интересно в Латвии получилось. Власти Лиепаи, Риги, Валмиеры делали максимум возможного для подготовки к обороне, а вот в Даугавпилсе и в Бауске — на двух самых опасных направлениях — царила неразбериха.

В Бауске местные власти перессорились, пришел новый секретарь уездного комитета, не владевший обстановкой. В Бауске было три батальона Рабочей гвардии. Пусть даже плохо вооруженные, но хотя бы на полдня они могли задержать продвижение немцев.

Ведь немцы вошли в Ригу не со стороны Елгавы или Юрмалы, а через Паневежис и Бауску. А в Бауске есть за что зацепиться, есть на что опереться в обороне.

В Даугавпилсе горкомом руководил подводник, капитан 2-го ранга Трейман, кавалер ордена Знак Почета. Российский латыш, он толком не владел ситуацией в городе. В Даугавпилсе, как и везде в Латвии, в мае, т. е. перед самой войной, распустили батальон Рабочей гвардии в составе 600 человек.

Нет, чтобы быстро его воссоздать. Город — левонастроенный; в крепости оружия запасено на целую дивизию латвийской армии. Винтовки — английские. Красноармейцы с ними обращаться не умели, их надо было три дня обучать, а местные рабочегвардейцы проходили военную подготовку в латвийской армии и обращаться с таким оружием умели. Они могли бы принять участие в обороне Даугавпилса и переправы через Двину.

Мост охраняли два взвода НКВД. 26 июня под видом раненых охрану без боя сняли немецкие диверсанты из полка «Бранденбург», и по мосту прошел 4-й танковый корпус вермахта. Важнейшая линия обороны оказалась прорвана в первые же дни войны. Дорога на Ленинград оказалась открыта. Следующий мост только на реке Великой у Пскова.

В Даугавпилсе все-таки велись уличные бои, но вместо того, чтобы воспользоваться складированным в крепости оружием и вооружить население города, Трейман послал за оружием машины в Ригу, и те вернулись с 42 винтовками для советско-партийного актива.

Жагарс считает, что перипетии военных и послевоенных лет в Латвии (и не только) следует рассматривать как продолжение гражданского противостояния 1919 года. По его мнению, это подтверждает марксистский взгляд на историю, как на борьбу классов, потому что за каждым противостоянием стоят те или иные классовые интересы.

— Это же ясно. Сотрудничество отдельных советских граждан с немцами на оккупированных территориях можно рассматривать как проявление классового сознания, как желание отомстить советской власти за обиды и несправедливости периода коллективизации. Это результат противоречия между теорией и ее применением на практике. Страшный результат. Реализуя теорию, какой бы она ни была, надо все-таки и о людях подумать.

Утрата экономической власти в советское время, полагает исследователь, в годы войны многих толкнула в антисоветский лагерь.

— Не столько национализация промышленности затронула население, сколько национализация домовладений, — поясняет Жагарс. — Домовладельцев было очень много. У них отняли права собственности, превратив в нанимателей. В одной только Риге таковых было 5-6 тысяч. Служащие госаппарата — другая большая категория лиц, пострадавших от мероприятий советской власти.

Затем, большую роль сыграло бездумное применение репрессий по анкетным данным. В России различали белогвардейцев, выступавших против советской власти с оружием в руках, лишенцев, бывших представителей эксплуататорских классов, а затем кулаков и врагов народа; репрессии обрушивались на население волнами. А в Латвии все шло одновременно; все эти группы моментально смешались в одну. Вот вам и результат.

Социалистическая или демократическая?

— В 70-е годы в республиках Прибалтики шла дискуссия по 1940 году. В Эстонии был такой академик Виктор Андреевич Маамяги, вице-президент Академии Наук Эстонской ССР по общественным наукам. С ним и с ректором Латвийского университета Висварисом Оттовичем Миллером, специалистом по советской государственности Латвии, у Института истории АН ЛССР возникли большие расхождения.

Мы — Штейман, Дризул и я — защищали точку зрения, что в 1940 году произошла социалистическая революция, а Маамяги и Миллерс утверждали, что в 1940 году в странах Прибалтики произошла революция демократическая. Они говорили о рабоче-крестьянской власти и борьбе за демократию, а мы говорили, что ни за какую демократию здесь никто не боролся, а, грубо говоря, устанавливали диктатуру пролетариата советского типа.

Были острые дискуссии по этому вопросу. Две точки зрения, что для СССР было нехарактерно. Литовцы были полностью на нашей стороне. В самой Эстонии против Маамяги выступал тамошний Институт истории партии. Страсти кипели. А московский академик Исаак Израилевич Минц, который проводил эту конференцию, выступал как примиритель.

Он потом перешел на нашу точку зрения. Но наши оппоненты в какой-то степени нам отомстили. По результатам дискуссии была подготовлена большая коллективная монография «Социалистические революции в Литве, Латвии и Эстонии. Восстановление Советской власти» (Москва, 1978 год), а те не только объявили ее спорной, но и сделали эту книгу недоступной для людей, срезав тираж с обычных для такого рода изданий 5000 до 2500 экземпляров.

Мы были тогда, конечно, правы. В 1940 году произошло установление советской власти в форме диктатуры. Буржуазно-демократическим можно признать лишь очень короткий период после свержения ульманисовской диктатуры. Но вместо нее установилась не какая-то там народная демократия, а настоящая пролетарская диктатура — не давали противникам советской власти голову поднять. Вот в чем дело.

Так было, как ты это ни назови. А те говорили о какой-то рабоче-крестьянской власти, подгоняя события под какую-то теорию, ссылаясь на брошенную Лениным в 1905 году фразу о том, что «мы боремся за рабоче-крестьянскую власть». А они это перетащили в 1940 год в Прибалтику.

Почему я отстаиваю концепцию революции? У нас ведь революцию понимают только через баррикады. А баррикады — не главное. Революция — это глубокий разлом. Третья Атмода — это ведь тоже революция, а точнее две революции, которые переплелись в одну.

Первая революция — национальная, когда использовали национальный момент для сплочения латышей. Вторая революция была социальной. В ней участвовала какая-то часть русских, которые были настроены против коммунистов и советского строя и выступали за возвращение к частной собственности.

А потом, что оказалось? Русских обманули. О них никто и не думал, только обещали. Но и многие латыши разочаровались, поскольку думали, что стоит реализовать национальные лозунги и все устроится, все будут счастливы.

Не осуждаю оккупацию

— Оккупацию 1940 года я признаю только, исходя из того, что показывают сами же российские исследователи. Как по другому описать ситуацию, когда входит громадная армейская махина? Войска то, конечно, были и раньше.

Но я считаю, что какие бы юридические аспекты не приводились — отсутствие военных действий и т. д., — сам по себе факт ввода армейских подразделений оставил среди населения, у всего народа соответствующее впечатление: армия входит, строй изменяется.

Я не осуждаю этот акт сам по себе, эту оккупацию как таковую, я только констатирую факт. И делаю это на основании русских источников. Вот Мельтюхов пишет, что советское руководство не исключало ведения полномасштабных военных действий в Прибалтике, что органы НКВД готовили лагеря для приема 50-70 тысяч пленных, а погранвойскам НКВД было приказано обеспечить переход границы частями Красной Армии, для чего предусматривалось создание ударных и истребительных групп.

Мехлис, начальник политуправления Красной Армии, составил листовку, которую напечатали в типографии, собирались с самолетов ее разбрасывать, но так и не распространили.

В ней говорилось: «Трудящиеся Латвии! Красная Армия идет вас освобождать от власти капиталистов и помещиков (сразу видно, кто текст составлял; латыши не могли написать про помещиков — Э. Ж.). Свергайте своих правителей! Встречайте Красную Армию! Помогайте ей!». Что это, как не призыв к вооруженному выступлению?

Но для меня важно спасти понятие революции. Я совмещаю эти две вещи и тем самым отвечаю на вопрос некогда известного в Латвии человека, Виктора Алксниса, который сказал: «Да, Красная Армия входит в Латвию. Но я никак не могу понять эти массовые выступления, митинги, демонстрации, красные знамена.

Как это все понять? Как это все совместить?». Как совмещаются Красная Армия и массовые народные выступления? А совмещаются они очень просто.

Правящая верхушка, руководство Латвийской армии и лично Ульманис капитулировали. До 21 июля 1940 года Ульманис исполнял обязанности президента и утверждал все решения Народного правительства Кирхенштейна. Это ничто иное, как капитуляция правящего класса.

И эта капитуляция вкупе с присутствием Красной Армии стали двумя моментами, которые облегчили третий момент — выступление народных масс. А как можно назвать выступление народных масс, результатом которого является слом старого строя? Вот вам и революция.

Как можно говорить, что Красная Армия никакой роли не играла, при том что российские историки целые тома выпускают, где расписаны планы всех операций, стрелы рисуются на картах, маршруты движения войск, какие объекты должна бомбардировать авиация, действия флота по блокированию латвийских портов и т. д.? Можно было такое утверждать, когда Главлит охранял эту информацию как государственную тайну. Но не теперь.

В 1986 году Москва поручила нам, Институту истории Академии наук ЛССР и Министерству иностранных дел ЛССР, подготовить к публикации на двух языках сборник документов «Восстановление Советской власти в Латвии». Приехал из МИДа СССР один проверяющий и говорит: «Вы уберите из сборника все факты о вступлении Красной Армии в Латвию».

Мы сидели в здании латвийского МИДа, где теперь располагается посольство Дании, и что интересно, тогдашний директор Института истории АН ЛССР Винсент Каралюн и его заместитель Индулис Ронис, попавшие в редколлегию сборника, сказали так: «Ну, что делать? Уберем 17 июня». Мол, не было Красной Армии, не было 17 июня.

И тогда я сказал так (а я в этом сборнике готовил два раздела из трех): «Знаете что? Если вы это сделаете, я снимаю свое имя и отказываюсь сотрудничать с вами. Мы находимся в 200 метрах от площади 17 июня (ныне Домская площадь — А. М.). Как вы это объясните?».

Я тогда еще составил такую пояснительную записку, что соответствующие факты и документы уже упоминались в научной литературе, что об этом уже писали и что нельзя это убрать. А литовцы и эстонцы убрали (они подготовили такие же сборники).

Меня поддержал Николай Нейланд, тогдашний заместитель министра иностранных дел ЛССР и член редколлегии сборника. «Да, я его поддерживаю», —сказал он. А московскому посланнику он назвал фамилии некоторых известных лиц, на поддержку которых он мог рассчитывать, и заткнул ему рот. Тот сказал: «Ну, хорошо, я довел до вас мнение руководства».

У Жагарса и теперь стоят на полке изданные в Эстонии и Литве аналогичные сборники, в которых вообще не упоминается ввод частей Красной Армии летом 1940 года.

— Как можно было идти к народу, к населению, к интеллигенции с такими вещами?!, — и сегодня недоумевает он.

По мнению Жагарса, борьбу за историю, за историю по-настоящему правдивую, Советская власть проиграла. И вместе с этим она проиграла саму себя.

— Я еще за два года до всех этих событий направил наверх один документ, в котором предупреждал, что у нас в нашей пропаганде сделан громадный перекос, что мы напираем на красных латышских стрелков (им посвящен целый музей), на события 1919 года, т. е. на период Советской Латвии и Петра Стучку, и совершенно отодвинули в тень три проблемы: 1940 год в Латвии, национальные отношения и национальный вопрос в Латвии и Латвия в период Великой Отечественной войны.

Ведь у нас вообще не упоминалось даже о латышском легионе и легионерах. Их словно и не было. Никто из историков даже не знал, какие воинские части входили в легион.

Вот, я им и написал, что существует перекос, и что акцент надо ставить на более современных темах, поскольку они больше волнуют людей. 1919 год и стрелки — это, конечно, хорошо, но для населения они уже почти ничего не значат. Спрашивали то про 1940 год, про легионеров и о национальном вопросе — «Kāpēc tik daudz krievu?» («Почему так много русских?»).

Но Жагарса не услышали. Отделались от него отпиской. Имея богатую революционную историю, подменили насущные вопросы имитацией дружбы народов. Вместо того, чтобы поднимать тему борьбы с бандитизмом в послевоенный период, освещать преступления «лесных братьев», замалчивали эту неудобную страницу прошлого.

Так уж совпало, что Эрик Адольфович принимал участие в последнем круглом столе в Институте истории Академии Наук ССР в 1990 году, на котором была «закрыта» тема Октябрьской революции 1917 года.

— Руководил этим заседанием академик Минц. Меня туда послали от нашего института. Был там и драматург Михаил Шатров, и кто-то из журналистов. Народу набилось, даже в дверях и коридоре стояли. Дали и мне слово. Минц сидел за столом, а тут, вдруг, встал и подошел ко мне вплотную — он уже плохо слышал.

А я сказал: «Сейчас очень сложное время. Куда приведут процессы, идущие в Прибалтийских республиках, неизвестно. Надо спуститься с Олимпа на землю. Многие вопросы в истории придется пересматривать. Проходят митинги. Памятную доску с именем Арвида Пельше сорвали со здания Политехнического института и бросили в Даугаву. Происходит очень много нездорового. Поднимают голову те силы, которые и вашу Октябрьскую революцию тоже будут подвергать сомнению».

Так потом и случилось, но на том собрании мое выступление прозвучало диссонансом. Я их спустил с небес на землю и не жалею об этом. Потом ко мне многие подходили и говорили: «Вы тут нас всех напугали». А Минц, когда умер, так его даже хоронить отказались на Новодевичьем кладбище, где всех выдающихся людей хоронили. А он ведь был большой величиной. В какой-то подмосковной деревушке его похоронили.

Вообще можно выделить три главные причины крушения советской власти в масштаба всего СССР, — подводит промежуточные итоги Жагарс. — Во-первых, противоречие между национальным и интернациональным: прекрасная идея равенства людей, но оказалось, что она не работает; каждый все-таки смотрел в свою национальную щелку, что и сейчас проявляется. Во-вторых, противоречие между общим и индивидуальным.

Что плохого в более равномерном распределении благ? Оказалось, что не работает; все тянули одняло на себя, воровали у государства. В-третьих, противоречие между такими началами, как демократия и диктатура. Диктатура хороша во время войны, когда надо удержать всех в кулаке, но диктатура не может держаться долго в мирное время.

Начинается шатание интеллигенции, возникает стремление к свободе, как это и имело место в действительности. Советская власть проиграла в этих трех противоречиях.

Окончание следует. Предыдущие публикации можно найти здесь: первая, вторая и третья

Загрузка...

Сюжеты