riga
Литва
Эстония
Латвия

Авторы

Эрик Жагарс: Меня разочаровал Латвийский университет

После семьи школа сильнее всего влияет на будущее человека. Эрика Адольфовича Жагарса, латыша по национальности, определили в русскую школу. Сам он считает это благословением судьбы.

Портал BaltNews.lv в предыдущих публикациях рассказывал об истории семьи и детстве будущего историка, а также о первых послевоенных годах в Риге. 

В 40-50-е годы прошлого века русская школа в Латвии получила новый импульс к развитию. Утверждение советской идеологии сопровождалось устранением гнета националистического государства, которое прежде не упускало случая ограничить возможности национальных меньшинств в образовательной сфере.

После войны рядом с учителями старшего поколения, которые продолжали добрые традиции русской школы, трудилась молодежь, получившая образование в новейшее время. Многие учителя прошли войну, что поднимало их авторитет в глазах учащейся молодежи.

Первое восхождение

— В первых классах школы я ничем особенно не выделялся, — вспоминает Эрик Адольфович. — Когда учился в третьем классе, к нам пришла Нина Дмитриевна Гончарова, которая впоследствии стала директором 23-й школы. Она прошла Саласпилсский концлагерь, имела медаль за участие в партизанском движении. Нина Дмитриевна была у нас классным руководителем.

Если чем и отличался от сверстников Эрик Жагарс, то тем, что он с детства читал газеты. В советское время это поощрялось.

— Во время одной из политинформаций (в классе шестом это было), дали мне слово. Я выступил, поскольку свободно владел информацией. Это привело Нину Дмитриевну в такой восторг, что я моментально в ее глазах из серой мыши превратился в человека, который что-то знает и чем-то интересуется — выделился из общей массы. Это было мое первое восхождение.

В средней школе эта история повторилась.

— Директором 22-й школы был геолог Герман Иванович Гриценко. Он требовал, чтобы мы читали газеты, анализировали информацию, и я у него был на хорошем счету. Он меня всегда хвалил, ставил в пример остальным, говорил мне: «Вы далеко пойдете».

С большой теплотой Эрик Адольфович вспоминает своего второго классного руководителя, Каллисту Васильевну Бочарову. Она преподавала химию. Но Эрик Жагарс предпочитал историю.

— Историей я интересовался уже с пятого-шестого класса. Древние греки, римляне… С детских лет читал газеты и журнал «Новое время», где описывались международные события. Я интересовался общественной жизнью, а история захватывала меня интересными проблемами.

Перед ним встал выбор, идти ли по пути тети Марты — в биологию, или заниматься историей.

— Тетя возила меня на учебную станцию на территории Ботанического сада, где жили кролики, белые мыши, лягушки, которых препарировали студенты (у нее там был свой кабинет). Но меня физиология и ботаника не увлекали, не лежала к ним душа. Наш школьный учитель истории (его фамилия была — Артёменко) ко мне он относился хорошо, часто меня вызывал. Ему нравилось меня слушать. Я ведь не по одним только школьным учебникам отвечал.

И уже тогда Жагарса побаивались те, кто был не слишком сведущ в своем предмете.

— Одну даму — молодую учительницу истории, только что пришедшую к нам из вуза — я изводил. На самом деле, ее изводили хулиганскими выходками мои одноклассники. Вот мы сидим на уроке (нам было уже по 15-16 лет) и вдруг кто-то говорит: «А мы видели ее в парке на танцах». Она краснеет. Они смущали ее скабрезными репликами. А я задавал ей серьезные вопросы. Так она меня больше боялась, чем этих хулиганов.

В общем, школа была хорошая, но, как говорится, был нюанс. Эрик только в третьем классе учился вместе с девочками, а все остальные годы провел исключительно в мужском коллективе.

— Конечно, мужская компания — это хорошо. Наша школа отличалась дисциплинированностью, крепкой спайкой учеников. Но, когда я пришел в университет, где на моем курсе только третью часть составляли парни, это сразу почувствовалось. Одно дело мужской коллектив, а другое дело — смешанный.

Между прочим, Эрик Адольфович предлагал своей школе поучаствовать в написании истории учебного заведения. До сих пор ни одна русская школа (а их было много, и они были весьма влиятельные, подчеркивает Жагарс), не написала свою историю. Латышские школы писали, а русские — нет.

Первые (раз)очарования

В 1953 году Эрик Жагарс поступил в Латвийский университет. Пришел на исторический факультет, который тогда располагался в здании на улице Бривибас 32, и… разочаровался.

— Коридоры — темные; аудитории — какие-то обычные классы. Я себе все по другому представлял, в кино совсем иначе показывали университетскую обстановку. И преподаватели в первые годы — слабее некуда, явно не специалисты.

Был тогда на историческом факультете такой Ян Свике, лектор с революционным прошлым. Он даже пустил байку, что участвовал в расстреле царя Николая II, показывал жестяную кружку «из дома Ипатьева», из которой пил экс-самодержец.

— Царь у него из жестяной кружки пил. И к Ленину он, по его словам, ездил, и тот ему «деньги в карман сунул». Даже в германской газете он об этом писал. Диких вещей нагородил. Проходимец и авантюрист. Спекулировал на том, что он член партии с 1904 года. Целый роман с него можно было бы написать. Преподавал он историю СССР новейшего времени, но вместо лекций читал нам вслух газеты. В конце концов, проверили его работу и со скандалом прогнали из университета. Знаний он, конечно, не давал. После него многие студенты не сдали экзамен.

Юный студент, конечно, жаловался родным. В январе 1954 года тетя Марта взяла Эрика с собой в Москву, повела его в университет. Два проректора Московского университета — бывшие однокурсники тети Марты — показали ему только что открытое здание университета на Воробьевых горах, все, вплоть до кабинета ректора Петровского и его рабочей комнатки с диванчиком и маленьким столиком, на котором стоял графин с водой.

Зашла речь о переводе в Московский университет, но отсоветовали. Была уже середина учебного года, а, главное, историку лучше не отрываться от своей среды, в которой он будет работать. Тем более, что не все оказалось так уж плохо в родном Латвийском университете. Были там и квалифицированные лекторы вполне университетского уровня.

— Из всех выделялся Янис Зутис, патриарх нашей исторической науки. Потрясающий лектор. Все-таки член-корреспондент Академии наук СССР! Он читал прекрасные лекции по средним векам. Приходил в аудиторию, спрашивал: «О чем мы в прошлый раз говорили?». Ему отвечали: «Англия в IX веке». Он говорил: «Наша следующая тема — Франция в IX веке», и без всяких конспектов выступал с лекцией.

С Зутисом у Жагарса связано личное воспоминание. Отвечая ему на экзамене вопрос по норманской теории (концепция скандинавского происхождения русской государственности), Эрик Адольфович заслужил особую похвалу преподавателя. «Вот, впервые слышу толковый рассказ», — резюмировал Зутис.

Ян Яковлевич Зутис приехал в Ригу после войны. В Латвии он стал центральной фигурой в исторической науке. За монографию «Остзейский вопрос в XVIII веке» он получил Сталинскую премию.

— Зутис был большая величина. Он оставил впечатление и как человек, и как ученый. Его изданная в 1949 году работа по немецко-прибалтийской историографии («Очерки по историографии Латвии. Часть 1, Прибалтийско-немецкая историография») до сих пор не потеряла своего значения.

В отличие от Зутиса, выпускника Московского университета, Теодор Зейд прошел латвийскую школу.

— Умнейший человек, специалист по истории Латвии XIX века. Под руководством Арведа Швабе он участвовал в составлении Latviešu konversācijas vārdnīca. Очень я потом переживал, что не делал подробных записей, хотя многое осталось в памяти из того, что Зейд говорил. У него были прекрасные лекции, он так интересно умел подать материал по истории Латвии, что заслушаешься.

Кроме этого, Зейдс проводил для студентов экскурсии по Старой Риге. В этом плане со студентами Латвийского университета работал также Карлис Ширандс, работник Музея истории Риги и мореходства. На примере Зейдса и Ширандса Эрик Жагарс увидел, как можно, прогуливаясь по городу, говорить об истории едва ли не каждого здания. Впоследствии он сам стал водить студентов, многих из них заразил любовью к экскурсионному делу.

— Зейд обратил мое внимание на роль Земгале в истории Латвии — все четыре президента вышли из среды земгальских крестьян. Раньше я об этом не задумывался. Он также показал, что крестьяне в Латвии — это не те крестьяне, что были в России. Крестьяне в Латвии — «старохозяева» («vecsaimnieki») или «серые бароны», как их называли, имели по 40-50 гектаров выкупленной у помещика земли. Чтобы ее обработать, они нанимали батраков.

Вот мой дед был казенным крестьянином (он был не из крепостных) и распоряжался 22 гектарами казенной земли. Это было нехарактерно для Латвии. В 1920-е годы, во время аграрной реформы, появились «новохозяева» («jaunsaimnieki») — те, кто получил по 20 га земли. Наконец, в советское время возникла третья категория крестьян, наделенных 8 гектарами земли. Эти различия тоже надо понимать.

Вместе с Зейдом мы потом работали в Институте истории Академии наук ЛССР, в частности, над составлением Малой Латвийской Энциклопедии. Разделили сферы ответственности. Он взял Средние века, я — Новейшее время. Тут, правда, он сделал нехорошую вещь — «зарубил» моего предка — Кришуса Жагарса, — которого я хотел вставить в энциклопедию. И все же перед Зейдом я снимаю шляпу.

По словам Жагарса, Зейдс был «серой вороной». Из исторической науки буржуазной Латвии в советскую науку перешли два человека — он и Маргер Степерманис. Они не эмигрировали, остались и представляли старую латвийскую школу в Латвийском университете.

— Потом эмигранты писали о них с иронией. Например, о Степерманисе писали, что тот «променял фрак на красные якобинские штаны» (он был специалистом по Французской революции). Кстати, Степерманис был интересен как человек, он много рассказывал о Франции, по которой много ездил, но ярким преподавателем не был.

Третьим из четверки преподавателей, сильно повлиявших на Эрика Адольфовича, он называет Максима Духанова.

— Духанов был московской школы. Он окончил Московский университет, где учился на одном курсе со Светланой Аллилуевой. Читал он Новейшую историю Европы, начиная с ХХ века и до наших дней. Он знал немецкий язык, писал об остзейском вопросе, но уже в XIX веке, написал книгу «Остзейцы». Знающий специалист и блестящий лектор. Мы только рты раскрывали, как можно вот так по полкам разложить историю послевоенной Европы. Специалист с большой буквы.

У Духанова латвийские корни. У него была еврейская внешность, но сам он отнекивался, всюду говорил, что его мать изменила отцу с каким-то солдатом (то, что он клеветал на свою мать, чести ему не делает). «Я не еврей. Я — русский», — всегда говорил он. Но учился и кончал Духанов частную еврейскую школу «Эзра» в Риге. Привилегированная школа (стоимость обучения в ней была выше, чем в Латвийском университете), где прекрасно обучали четырем языкам. В 1941 году он ушел с Красной Армией, воевал.

После тяжелого ранения демобилизовался и поступил в Московский университет, где, конечно, получил очень хорошее образование. Он принадлежал уже ко второму поколению советских историков. Такой человек не мог не пробиться.

Четвертым Жагарс называет Арвида Салминьша.

— Он был из учителей, читал нам курс Новой истории. Опираясь на учебники, пытался изложить советскую точку зрения. Верил он в то, что говорил, или нет, я не знаю, но человеком был знающим. Хорош он был тем, что знал всех студентов по имени и фамилии. Он с ними беседовал, руководил музейной практикой (я был с ним в Лиепае), воспитывал студентов в прямом смысле слова, объяснял, что надо делать, куда идти, как себя держать.

И смех, и грех

— Не могу не вспомнить такого лектора, как Соломон Левитан. За свою политическую деятельность он посидел и в латвийской тюрьме, и в советской тюрьме побывал. Левитан читал нам лекции по историографии Латвии и России, а также спецкурс по движению народников. Мне очень нравились его эрудиция и широкая натура. Он мог судить обо всем. Заядлый книжник, он читал всю новейшую литературу, и личный опыт у него был богатый.

У него был брат-близнец, и однажды я разговаривал с его братом и только потом понял, что говорил не с Соломоном. Он сам тоже всегда смеялся над этим. Как-то, будучи у него в гостях, я в присутствии его жены рассказал ходивший о нем анекдот. Будто бы, освободившись из красноярской тюрьмы, он прислал в Ригу телеграмму: мол, освобожден, приезжаю домой. Жена ждет. Три дня прошло, а его все нету. Вот она жалуется кому-то, что он не приехал, а ей говорят: «Ты что! Он приехал, зашел в первый попавшийся книжный магазин, увидел книги и сейчас сидит на пеньке, читает новейшую литературу». Его жена очень смеялась.

Эрик Адольфович очень серьезно относился к занятиям. В то время, как большинство студентов ограничивались тем, что записывали лекции и готовились к экзаменам по конспектам, Жагарс ходил по библиотекам, в том числе академическим. Мама работала в Академии наук, и ему как члену семьи выправили пропуск в эти библиотеки.

— Я смотрел литературу рекомендованную и не рекомендованную. По-настоящему интересовался предметом, что мне, конечно, помогало сдавать экзамены. Но были и критические моменты. На первом курсе нам через четыре месяца после начала учебы надо было сдавать латынь. Страшный экзамен. Я и сейчас испытываю ужас, ночью просыпаюсь — нужно латынь сдавать.

К счастью, преподаватель попался понимающий. Перед экзаменом он подошел к вывешенным в коридоре оценкам, списал оценки за два предыдущих экзамена и каждому поставил соответствующую.

— У меня за Археологию и Древний Восток были пятерки, так Легздиньш мне и за латинский язык поставил пятерку, хотя я ее, конечно, не заслуживал. Может быть, тройку еле-еле. Он никому зачетку не портил, понимал, что это вопрос не только настроения, но и стипендии и что выучить латынь за три месяца невозможно. Потом этот экзамен отменили. Это был такой рубеж, камень преткновения, как сопромат у технарей: «Сопромат сдал, можешь жениться».

Были у меня тяжелые предметы и помимо латыни. Тяжело давалась Политэкономия социализма. Я все никак не мог докопаться до истины. Изложенная в учебнике теория не отражала реальной жизни. Но раз была повышенная стипендия (20-30 рублей сверх обычной), то это побуждало держать планку. Но это не значит, что я изучал всё и вся. Во многом мною руководила любознательность. Я чувствовал себя первопроходцем, который открывает для себя новые земли-знания.

В университетском дипломе Эрика Адольфовича все пятерки, кроме оценки по Истории философии, за которую ему поставили тройку. И вовсе не за разгильдяйство.

— Я был не только любознательным, но и наивным студентом. Я считал, что если ты учишься серьезно, то нельзя ограничиваться лекционным материалом. Было пять томов истории философии. Я их проштудировал, пришел на экзамен, рассказываю нашему профессору Карповицу, а Карповиц мне и говорит: «Я вам этого на лекциях не говорил». Он не признавал никого, кроме себя самого.

Там было вообще смешно. Ему нравились девчонки, которые приходили на экзамен в белых блузках и синих юбках. И девчонки на время экзамена превращали одну из аудиторий в гардеробную — менялись одеждой, чтобы понравиться экзаменатору. Они же все знали, в какой форме надо к нему приходить, чтобы он ручку погладил и оценку поставил. Но самое смешное, что в Институте истории Академии наук я лет десять руководил методологическим философским семинаром. С тройкой по философии. А мы ведь на этих семинарах не изучением партийных решений занимались, а рассматривали проблемные вопросы исторической науки.

Студенческая жизнь не оставила о себе особых воспоминаний.

— Больших компаний у нас не было. Наш курс делился на две группы, в одну из которых входили простые люди, а в другую — дети из интеллигентных семей. Эти держались обособленно. И даже по окончании вуза у каждой компании был свой выпускной. Не было отчуждения, но и единства не было. Я входил в рабоче-крестьянскую кампанию. Мы не вписывались в элиту. Особых тусовок не было. Правда, я не жил в общежитии и это сказывалось.

В 1955 году Жагарсу, студенту четвертого курса, предложили продолжить обучение в Варшавском университете. Из Польши по всем университетам СССР разослали приглашение об обмене студентами. На Латвию было всего два места.

— Деканша нашего факультета, Элга Оскаровна Станке, тогда очаровательная молодая женщина, вызвала меня и предложила ехать в Варшаву оканчивать там университетское образование. Правда, перед этим надо было ехать на несколько месяцев в Ленинград для освоения польского языка. Я подумал и отказался. И слова Богу!

Кандидатов-то отобрали, но в Варшаву они не поехали. В 1956 году в Польше начались события, которые потом перекинулись в Венгрию. Программа была свернута.

— Настроения в Польше после этого были страшные. Быть там советским студентом, значило подвергнуть себя и моральному давлению, и физической опасности, значило отвечать за все, к чему никакого отношения не имеешь. Не выбирают ни родителей, ни место рождения, ни систему правления, в которой приходится жить. Что бы я получил в Варшаве? Знал бы я польскую историю, но это был бы тупик. Вернулся бы я в Латвию. Контактов никаких нет. И отвечай потом перед всеми и за деятельность Суворова при взятии Варшавы, и за восстание 1830 года, и за 1863 год, и за польско-советскую войну 1918-1920 года, за расстрел в Катыни. Там же столько накопилось! Поляки ведь требовали ответа. Плюс страшный надзор за советскими гражданами со стороны советского посольства в Варшаве. Чуть не каждую неделю, как мне потом рассказывали, нужно было являться в посольство и все им рассказывать, как ты, с кем общаешься, куда ходишь.

Научным руководителем Жагарса в Латвийском университете была Алма Зиле, дочь латышского революционера Екаба Зиле, расстрелянного в 1937 году. После окончания Московского университета ее прислали в Ригу.

— Очень душевный человек, она не освоила латышский язык на должном уровне. Алма Екабовна, конечно, знала разговорный латышский язык, но язык науки ей не давался, и она читала лекции по карточкам. Многие студенты над ней посмеивались из-за того, что она слишком буквально все переводила с русского на латышский, часто допуская ошибки. Алма Зиле была компетентный преподаватель, но не лектор.

Тему дипломной работы — «II съезд ЛСДРП» — Жагарс выбрал самостоятельно. Нашел изданные в Москве протоколы II съезда Латвийской Социал-демократической Рабочей партии, который проходил в Лондоне в 1907 году одновременно с V съездом РСДРП с участием одних и тех же делегатов. Сам тему выбрал, сам и писал. Научный руководитель увидела его работу уже в готовом виде.

— Была еще и такая трудность. Я ведь пришел в университет из русской школы, и первые два года говорил преподавателям, что буду отвечать на русском языке. А потом перешел на латышский язык и диплом писал по-латышски. Моя работа получила высокую оценку. Замдиректора Института истории партии Мишке, специалист по 1905 году, брал мою дипломную работу и читал ее. Можно было пытаться ее издать отдельной брошюрой, но я тогда об этом не думал.

Профориентация

Когда Жагарс учился в университете, то не готовил себя к научной работе, что теперь считает ошибкой. Надо было ему со студенческой скамьи готовить себя к работе ученого. Но никто в университете не предлагал ему идти в науку. Разве что учителя во время педпрактики говорили: «Мы, конечно, знаем, что вы не будете работать в школе. У вас другой склад, исследовательский. Вы пойдете в науку». И ведь оказались правы.

— Меня на факультете ценили, но тогда все упиралось в распределение. Вакансий в университете тогда не было, преподаватели работали, никто уходить не собирался. Аспирантура на истфаке появилась лишь в 70-е годы. В мое время аспирантура была только по истории КПСС и политэкономии, а мне это было не интересно. Про Историю партии мне тетя Марта прямо сказала, это не наука и делать там нечего. Так оно и было.

«Чем отличались гражданские историки от историков партии?», — спрашивал впоследствии Жагарс у студентов. И сам же отвечал: «Историки партии не признавали критику источников. Для них все решения партии были правильными. А у гражданских историков было более широкое амплуа. Они писали об экономике, о социальных отношениях. Здесь не обязательно было придерживаться одной линии, требовалось изучать документы и материалы, для них была обязательна критика источников, а это очень важная часть исторической науки».

Еще и по другой причине он с самого начала учебы в университете не думал о поступлении в аспирантуру: биография отца и испорченные анкетные данные.

— Как бы там ни было, я готовился к стезе школьного учителя, может быть, даже сельского учителя. Отсюда вытекала и общая направленность интересов. Я покупал очень много методической литературы. Кроме того, разъезжая по Латвии и выезжая за ее пределы, в Москву и Ленинград, я собирал путеводители, думал: «Ты еще привезешь сюда школьников на экскурсию». Но вышло так, что после окончания университета я получил распределение на работу в Центральный исторический архив на улице Слокас.

Больше всего в жизни я боялся остаться без работы. Так почти и случилось. Архив был в подчинении МВД. Я еще студентом-пятикурсником пришел к ним по объявлению, договорился, заполнил все анкеты. Но по окончании пятого курса мне нужно было отслужить один месяц в армии (в университете тогда была военная кафедра), и за это время на мое место взяли девушку, специалиста по кино-фото документам. Мне, значит, отказали. Я стал искать работу. Мысль, что после окончания вуза я останусь не у дел, была для меня невыносима. Я дошел до начальника Архивного управления полковника Кадикиса. Ему сразу понравилось, что я был кандидатом в члены партии. И он сказал: «Я принимаю тебя на работу в архив временно, а там посмотрим».

 

Загрузка...

Сюжеты