riga
Литва
Эстония
Латвия

Авторы

Историк Эрик Жагарс.
BaltNews.lv

Эрик Жагарс: Я всегда был человеком левых взглядов

12 ноября в день 80-летнего юбилея Эрика Жагарса портал BaltNews.lv опубликовал первую часть воспоминаний известного латышского историка. Читатели познакомились с той средой, из которой вышел будущий ученый, с предками и родственниками, чьи имена вписаны в историю левого и революционного движения.

Сегодня — продолжение той истории. Первые послевоенные годы.

О жизни в Советском Союзе Эрик Адольфович вспоминает без содрогания. Трудности были, но и сейчас жизнь — не из легких, пенсии едва хватает на самое необходимое.

— Голода мы не знали, но и никаких изысков не было, — вспоминает Жагарс. — Нормально жили. Трудный период был после начала войны, когда нас эвакуировали в Тамбовскую область. Вот там было действительно плохо. Мы жили в крестьянской избе. Топили соломой. Спичек не было, огонь разжигали при помощи кремня. Утром выбегали и смотрели, у кого идет дым, чтобы пойти за угольком. Нам выдавали хлеб, а я свой кусочек приносил бабушке. Она то была почти слепая, сидела дома.

После Тамбовской области была еще Киргизия, но война и жизнь в эвакуации не показались маленькому Эрику вечностью. Уже осенью 1943 года он вместе с тетей Мартой вернулся в Москву. Пришла ему пора сесть за парту.

— Когда я пошел в школу, а это было уже в Москве, нам, первоклассникам, давали бублик. Я его всегда носил с собой, а у других малышей какие-то хулиганы по дороге эти бублики отнимали. До 1947 года в СССР была карточная система. Помню, как я, первоклассник, стоял в Москве в очередях за хлебом, его выдавали по карточкам. Потом, приезжая в Москву и стоя в очередях, я вспоминал, что уже 20 и 30 лет прошло, а ты стоишь и стоишь за этими вещами.

Но я никогда не связывал бытовые трудности с общественным строем. Я всегда был советским человеком. Я с самого детства помню журналы для маленьких с фотографиями отправлявшихся на фронт испанских республиканцев. В 1944 году я впервые посмотрел газеты. Помню, писали о прорыве блокады Ленинграда, и еще помню фотографии захваченных у немцев громадных пушек, из которых те обстреливали город.

Послевоенная московская жизнь продолжалась всего полтора года. В декабре 1944 года тетю Марту направили на работу в Латвию. Племянника она прихватила с собой. А в Риге Эрика уже ждала мама. Мама работала в Наркомате сельского хозяйства.

Русская школа

— По приезду в Ригу встал вопрос, в какую школу идти: русскую или латышскую? Я благодарю судьбу, что мама, посовещавшись с тетей, определила меня в русскую школу. Я, конечно, не был полностью русифицирован. Бабушка, приехавшая к нам в СССР, говорила со мной только по-латышски, и я уже с четырех лет умел читать на латышском языке. Правда, к тому времени, что мы переехали в Ригу, я латышский язык подзабыл.

Мальчика отвезли к тете Паулине на дедов хутор. Немцы его сожгли. От хутора ничего не осталось. Люди жили в сараях. Зато там никто не говорил по-русски, и за три летних месяца Эрик полностью освоил латышский язык.

Однако проблему выбора школы это не снимало. Латышская школа была 12-летней, а русская — 10-летней. Два-три года терять не хотелось. Для взрослых это был главный аргумент. Но было и другое обстоятельство, которое Эрик Адольфович оценил только годы спустя.

— Все латышские школы в послевоенные годы были пронизаны националистическими настроениями и организациями. По рукам ходили листовки, а органы вылавливали их авторов. Причем, в отличие от сельской местности, где распространением листовок занимались связанные с «лесными братьями» старшеклассники, в городах это поветрие затронуло учащихся пятых-шестых классов, для которых это было вроде романтики. И с ними никак не могли справиться. Кагебешники ходили по школам, проверяли почерки, проверяли, кто там учится, из каких семей — искали социальные корни.

Случись я в такой школе, я бы в такую организацию не попал — настроен я был иначе. Но при проверке анкет мне могла бы повредить судимость отца: сделали бы меня «агентом» или отправили бы доучиваться в ремесленную школу. Значит, я этого избежал. Наконец в русской школе я получил хорошее знание русской литературы и культуры.

Начинал Эрик Жагарс учиться в семилетней школе на улице Акас (потом она стала 23-й средней школой), а заканчивал 22-ю среднюю школу на улице Бруниниеку (тогда — Сарканармияс).

— Из 30 человек в классе было пятеро таких, как я (правда, я был единственный латыш со знанием языка), а также пять-шесть евреев, т. е. коллектив был интернациональный и никаких национальных проблем не было — жили дружно. И в доме на улице Вейденбаума (ныне — Базницас), где мы тогда обитали, жили только русские. Учительница русского языка меня просто дрессировала. Латышский язык в нашей школе преподавали не очень серьезно, в среднем немного лучше, чем английский язык. Но мама со мной говорила только по-латышски.

«Я пережил нервный шок»

О том, что произошло с отцом, как и о его существовании вообще Эрик узнал только в конце войны.

— До этого мне ничего не рассказывали, а я не спрашивал. Я пережил нервный шок, когда впервые увидел его в 13 лет. Но он устроился, работал учителем в Лиелварде. А я — наивный был — не понимал, что мне в связи с этим грозило. Сейчас читаю историю Латвийского университета и вижу, сколько было студентов исключено только из-за неправильной биографии или происхождения.

Все же со стороны окружающих Эрик не чувствовал подозрительного к себе отношения из-за того, что отец сидел в лагерях. В Латвии была довольно своеобразная ситуация. Никто не подымал на правительственном уровне проблему 1937-1938 года, поясняет Эрик Адольфович.

— Брат председателя президиума Верховного Совета ЛССР Августа Кирхенштейна — один из руководителей советской разведки Рудольф Кирхенштейн, первым поднявший красное знамя над Цесисским замком в 1917 году, был расстрелян. Первую жену первого секретаря ЦК КПЛ Яна Калнберзиня не просто расстреляли, а сбросили в мешке в лестничный проем Лубянской тюрьмы. Дети оказались в детских домах для членов семей врагов народа. В 1940 году Калнберзинь разыскал их где-то в Ивановской области. Председатель Совмина ЛССР Вилис Лацис скрывал, что один из его двоюродных братьев погиб в 1937-1938 году. И это только на самом высоком уровне.

Они знали, что все обвинения в контрреволюционной деятельности — липа. Поэтому никаких мер против репрессированных, но выживших, не предпринималось, и нигде их не ругали, врагами не называли. Правда, в 1949 году отец боялся, что его возьмут повторно. Он приехал в Ригу, вроде как прятался. Рассказывал, как в Лиелварде шли машины с высланными. Он тогда сказал: «Я вторично туда не пойду. Я лучше выпрыгну из окна». Но он не попал в списки. Вся местная общественность, и даже председатель колхоза Карл Каулинь, вступилась за него.

Двое в ватниках с автоматами

День высылки — 25 марта 1949 года — Эрик Адольфович помнит очень хорошо. Ему было четырнадцать.

— Стояли американские студебеккеры вокруг Старой Гертрудинской церкви, а возле Углового дома, вместо одного часового, ходившего взад-вперед с трехлинейной винтовкой, стояли двое в ватниках с автоматами — один на Бривибас, другой — на Стабу. Настроение у людей в очередях было страшно взвинченное. Все говорили: «Того-то взяли. За что?!». Латыши в очередях были очень враждебно настроены. Но это была разовая акция, я над этим тогда не задумывался. Потом-то я уже понял, что это означало для Советской власти.

Высылки Эрик Адольфович считает глупостью: и депортацию 1941 года, и особенно — 1949 года. Ведь пострадало очень много ни в чем не повинных людей, полагает он.

— Ладно бы в 1949 году применяли как критерий то, что ты сидишь в лесу и сражаешься. Но было же по другому. Смотрели сельскохозяйственную перепись Латвии за 1939 год и считали, сколько у тебя было гектаров земли, сколько у тебя было батраков, техники и т. д. При том еще девчонки, которые составляли списки на высылку, принимали местную единицу измерения площади земельных угодий «пурвиету» за гектар, хотя пурвиета (pūrvieta) составляла примерно 0,4 гектара. 60 пурвиетас это около 20 гектаров, а крестьянина с таким наделом высылают как кулака, у которого 60 гектаров. Если он с оружием в руках не сражается, чего ты его тягаешь, да еще по статистическим данным 1939 года? А в 1941 году, зачем было трогать женщин, детей? Тех же евреев, зачем было трогать?

Как можно раньше надо было признать ошибочной эту страницу советской истории, считает Эрик Жагарс. Вот только никто тогда не хотел ничего признавать.

— Да, и сейчас никто ничего не признает, — сетует историк. — Даже об Афганистане сквозь зубы говорится. Больше всего меня волнует, что нарастает волна полуреабилитации сталинизма. Зюганов и его команда оправдывает эти акции, восстанавливаются памятники Сталину, завели речь о переименовании Волгограда. Это очень волнует меня. Хотя, правда, есть и обнадеживающие моменты. В Москве открывается памятник репрессированным в 1937-1938 году.

Политический выбор

Все же тогда, в 1949 году Эрик сделал свой выбор. Вступил в комсомол.

— Все лето 1948 года я провел на хуторе у тети Паулины. Помогал ей, пас скот, читал роман Анны Саксе «Pret kalnu» («Против горы»), за который той Сталинскую премию дали. В романе описывалась коллективизация, причем как раз в той волости, где был теткин хутор. Тетка мне и говорит: «Эрик, ты читаешь эту книгу, так читай ее днем, а вечером прячь ее на чердаке за досками. А то зайдет кто-нибудь, получишь по голове».

В романе Саксе описывалось создание колхоза, а никакого колхоза там не было. Собирались злобно настроенные крестьяне и судили-рядили: «Не пойдем! Ни за что!». Меня всегда удивляло (теперь-то я понимаю), почему они против колхозов выступали? Очень резко были против настроены. А в лесу орудовали «лесные братья» — бандиты, как их тогда называли.

И когда встал вопрос о вступлении в комсомол, я понял, что это не только ритуал, как для большинства школьников-горожан. Я понимал, что СССР грозит международный военный конфликт, что, вступая в комсомол, ты становишься на определенную сторону. Я спрашивал себя: «Пойдешь ты на эту сторону не только формальности ради, а чтобы бороться?». В декабре 1949 года я вступил в комсомол, и это был настоящий политический выбор.

Но международная обстановка все обострялась. Внутренняя политика ей отвечала взаимностью. В 1953 году пошла «другая волна» — дело врачей.

— Я видел и чувствовал, что грядут перемены. Соседи по коммунальной квартире — еврейки — говорили: «Нам теперь конец, нас вышлют…». Они тогда страшно волновались, их напугала волна антисемитизма. Латышская публика, может быть, смотрела и думала: «Нас преследовали, теперь евреев преследовать будут». Нет, не радовались, просто констатировали факт. Среди евреев было очень много людей политически активных, а гитлеровская пропаганда постаралась очень сильно. За годы войны и оккупации столько написали про евреев, что до сих пор приходится некоторые вещи разгребать. Гитлеровцы все негативные моменты приписали евреям. Сейчас эту линию Айвар Гарда продолжает в своей газетке.

Как Сталин умер, антисемитская волна спала. Через месяц газеты сообщили, что врачей выпустили. Но мою школу это дело не затронуло. В нашем классе национальный вопрос не стоял. Дети учились разные, по национальностям никого не делили. И среди учителей были евреи. Может быть, они и боялись, но никаких выпадов против них не было. Национальностью у нас никого не попрекали.

«Люди стояли молча»

Тогда, в 1953 году, Эрик Жагарс об этом не думал. Ему предстояло кончать школу, сдавать экзамены. Голова была забита другими вещами. Даже смерть вождя его не взволновала.

— Смерть Сталина я воспринял равнодушно, честно говоря, не плакал. Записал передававшееся по радио сообщение о его смерти, понимал, что это событие. В день похорон вышел на улицы Риги, видел, как это все было.

В Риге не было памятника Сталину. В Верманском парке стоял его бюст, и возле него стояли какие-то две школьницы, которые командовали всем, чтобы снимали шапки. А был мороз. Люди собрались возле памятника Ленину, слушали радио. Стояли молча. Я проходил мимо. Цветы, конечно, лежали, но я не видел, чтобы люди плакали, хотя говорили, что кто-то очень близко к сердцу принял смерть Сталина.

Собраний в школе по этому поводу я не помню. Вот, когда в 1949 году отмечался 70-летний юбилей Сталина, то собрание устроили. Все школы тогда направляли в его адрес приветственное послание. А когда он умер все было спокойно. Что школьники в своей среде обсуждали, так это арест Берии. Но, что могли школьники знать? Говорили, что, мол, разоблачили врага.

«Указания давал Усатый»

Больше всего Эрика Адольфовича и тогда, и впоследствии занимал вопрос, что же произошло с латышами в 1937-1938 году? Все члены правительства Советской Латвии 1919 года были репрессированы за исключением четверых заблаговременно умерших человек. Все правительство Петра Стучки! Как же так?!

— Сам Стучка умер в 1932 году. Он был председателем Верховного суда РСФСР, не нравился Сталину тем, что стоял на страже революционной законности. Стучка требовал, чтобы соблюдались законы, чтобы не творили произвол. Позволял себе быть непослушным. Еще раньше, в 1918 году латышские коммунисты отказались создавать независимую Латвийскую Советскую Республику, настаивали на автономии Латвии в составе РСФСР. А Ленин послал Сталина, чтобы тот их заставил. И когда в 1920 году заключался договор между Советской Россией и Латвией, латышские коммунисты также выступали против, считая, что надо воевать, что надо вернуться. Но им сказали, что страна истощена, что страна не может себе этого позволить, что заключены договоры с Финляндией, Эстонией, Литвой, и с Латвией тоже надо заключить договор. Были противоречия, одним словом.

Но даже когда к Жагарсу пришло понимание всего этого, он не воспылал ненавистью к советской власти и не ощутил той жажды мщения, что теперь вдыхают в новые поколения латвийцев учебники истории и их немолодые авторы.

— Никакой злобы, никакого озлобления против советской власти у меня не было. Я честно и активно работал, никогда не винил власть. Сталина — другое дело. Отношение к нему резко изменилось после ХХ съезда КПСС. После ХХ съезда стало понятно, откуда растут ноги, что те же репрессии 1937-1938 года — не какая-то стихийная волна, а спланированная и осуществленная сверху операция. Я увидел главного виновника, а НКВД было лишь исполнителем. Указания давал Усатый.

 

Загрузка...

Сюжеты