riga
Литва
Эстония
Латвия

Авторы

Каких местных художников стоило бы купить, имей вы машину времени?

Недавно в галерее банка Rietumu состоялся очередной аукцион по продаже произведений искусства. На что нынче спрос, что почем, как меняются предпочтения покупателей и что они из себя представляют? Об этом BaltNews.lv попросил рассказать эксперта банка по общественным отношениям Сергея Гродникова.

- С чего начинался латвийский рынок произведений искусства, когда начались первые аукционы?

— Первые современные аукционы по торговле живописью в Латвии пришли с перестройкой, в 1989-1990 годах. До этого, по понятным причинам, настоящего механизма оценки и оборота произведений искусства не было. Были комиссионные магазины, несколько из них принимали на комиссию и произведения искусства. Самый известный — напротив «Ригас Модес» на улице Ленина. Там работали профессионалы.

Регулярно заглядывали специалисты из музеев. Оценщики «притормаживали» достойные вещи. Музеи покупали, были бюджеты. Так, насколько мне известно, в Художественный музей попала знаменитая работа Падегса «Мадонна с пулеметом».

Все вещи, они должны откуда-то взяться. Рига — не Петербург и не Вена, здесь никогда не было много предметов роскоши, к которым можно отнести и произведения искусства.

Была определенная прослойка, которая их приобретала. Профессура, например. В том числе, приезжая из Москвы, Петербурга. Так у нас появлялись Айвазовский, Верещагин, что-то из Серебряного века. Тот зимний пейзаж Моне, который висит в «Рижской бирже», тоже принадлежал частному лицу в 30-е годы. Основатель нашего Музея медицины, профессор Страдиньш, активно покупал картины, дарил их.

Традиция коллекционирования была. В 20-30 годах коллекционировали, в основном, адвокаты. Многие вещи покупались на выставках.

Покупали, например, Пурвитса, который к тому времени уже был признан и титулован в Европе. Либертса, который искусно удовлетворял вкусы буржуазии. Этот ряд можно продолжать.

Русские художники, которые работали в 20-е годы в Латвии. Немного — какая-то европейская школа. Плюс сама латышская школа, которая опиралась на Академию художеств, созданную в 1919 году и которая воспитала основную массу наших художников. То есть присутствовал какой-то корпус предметов искусств.

Чем торговать — было, нужен был цивилизованный инструмент.

Комиссионные магазины, как говорят современники, не давали настоящей цены.

Конечно, тогда за это никого не репрессировали, но произведения искусства были в одном ряду с валютными ценностями. Советская власть осознавала их потенциал. 

Первые аукционы начались с перестройкой. В организации некоторых из них музеи сотрудничали с частным бизнесом, это не возбранялось. Картины часто оценивали специалисты музея.

В 90-е годы стали открываться галереи европейского типа. Кто-то специализировался на современном искусстве, кто-то — на старых мастерах. В основном люди, которые тогда этим начали заниматься, они и продолжают это делать.

В Риге сейчас, пожалуй, четыре-пять главных аукционных площадок. Это «Посольство Искусства», которое и снимает в Rietumu помещения для своих аукционов, это «Антония», галерея «Екабс», галерея «Биркенфельд» и «Приватайс Макслас Музейс».

- В начале 90-х больше, наверное, подстраивались под запросы западного покупателя?

— Мне рассказывали, как жена одного дипломата в 90-е буквально выметала латышских авангардистов. Но, понимаешь, покупатели из-за границы всегда рассматривали конкретный предмет в своем, западном контексте. Как будет меняться стоимость этой картины, если, скажем, перенести ее куда-нибудь в Берлин, в Вену… Будет ли она там вообще интересна?

По большому счету, наш рынок на 80-90% ориентируется на внутренние ресурсы и вкусы. В последние лет пять появились покупатели из России. Они, в основном, покупают русских художников, работы которых здесь появляются. Например, живописцев, которые работали в 20-е годы в Латвии. Это, прежде всего, Богданов-Бельский, Виноградов. Можно добавить сюда Константина Высотского, Сергея Антонова, Георга Матвеева, еще ряд имен. Те, кто имеют имена в контексте русского искусства. Этот рынок гораздо шире, поэтому устойчивее.

Потому что вывези работу латышского художника за Зилупе или за Мейтене — и она уже будет стоить совершенно по-другому, чем в Риге.

- Когда в новейшей истории предметы искусства покупали активнее всего?

— Интересный период был в «тучные годы» накануне ипотечного кризиса в 2008. В Латвии уже народилась молодая буржуазия, и, вступая в фазу соответствующей степени самосознания, активно строила себе дома, обустраивала их. Быстро стали понимать, что вешать на стены папирусы, привезенные из Египта или семейные фото с Канар — не комильфо. Тогда с рижских аукционов «улетало» всё, вплоть до художников третьего ряда. И всё это оборвалось в 2008 году.

На мой взгляд, в последние два-три года рынок демонстрирует небольшой, но устойчивый рост. Лучше всего это заметно в недорогом сегменте второго-третьего ряда.

- Первый, второй, третий. Можно прицениться. Искусство принадлежит народу, или все-таки дороговато для него?

— Если говорить о художниках первого ряда, то их цена, наверное, тоже немного просела. Но так, чтобы было много предложения по низким ценам, — такого всё же не было, никто не нес в галереи снятые со стен последние картины. Потому что убытки, связанные с обвалом недвижимости исчислялись суммами с шестью нолями. А самый дорогой латышский художник, у него, все-таки, четыре ноля. Ну, если очень сильно напрячься, то будет пять, но первая цифра будет «один». И то я таких сделок не припоминаю.

- Ну, это, наверное, корифеи вроде Пурвитса?

— Пурвитс — да. Ну, кто еще может стоить очень дорого? Ну, вот если вдруг появится бесспорная работа маслом Падегса. У которого, вообще, известно, как мне кажется, всего восемь или десять работ маслом. Да, тут, наверное, могло быть близко к пяти нолям. Но, опять же, спрос. В таком сегменте очень узкий круг потенциальных покупателей, не более одной, максимум — двух дюжин.

- Но и предложение, наверное, не велико?

— Конечно. Хорошая работа Пурвитса — редкость. В последний раз небольшого, но интересного Пурвитса нам предлагали, кажется, за 35 тысяч.

- А, к примеру, Паулюкс сколько стоит?

— Паулюкс был достаточно плодовит, прожил большую жизнь, и его работы — не слишком большая редкость. И хотя это был очень хороший художник, максимальную цену на его работу можно представить себе сегодня на уровне 15-20 тысяч евро… Или немного выше.

Давай говорить так. Первый ряд латышских художников — это, так сказать, отцы-основатели. Это петербургские академики Феддерс и Гунс, а также Розенталь. Работа Феддерса была продана за 100 тысяч на последнем весеннем аукционе в Rietumu. Работа была хорошая, покупатель, я допускаю, был из-за рубежа, возможно — из России. Предложения больших работ Гуна я вообще не помню, небольшие акварели, миниатюры. Розенталь попадается, нам предлагали недавно небольшой этюд за восемь тысяч.

Но, как и у каждого художника, у Розенталя есть большие эффектные или программные работы — например, с видами Капри — их мало, некоторые из них являются национальным достоянием, и об их перемещениях надо сообщать государству. И есть гораздо более скромные по цене этюды.

Кстати, недавно вышла прекрасная книга по истории латышского искусства начала ХХ века; ее можно смело рекомендовать для самообразования…

Вторая группа из весьма дорогих авторов — это легенды латышской живописи, работавшие сто лет назад. Многие из них и жили-то совсем недолго. Например, Волдемар Зелтиньш, который умер в 30 лет. Гросвальд, который ушел в 20-м году и работы которого тоже наперечет. Тот же Падегс. Его графику уже при жизни подделывали, вообще графику тяжело атрибутировать.

Вряд ли будет снижаться интерес к авангардным и ранним работам таких мастеров как Янис Лиепиньш, Гедерт Элиасс, Уга и Отто Скулме — в кубистической манере. Таких работ много не появляется, они оседают в коллекциях — надолго или навсегда. Это только в период революций и перестроек они «всплывают» и становятся временно доступны. Ранний Убанс, например, — его картина с видом рижских предместий начала 30-х годов, думаю, может стоить пять-семь-десять тысяч.

Были очень хорошие художники, прекрасно творившие в 20-е и 30-е годы на родине, которые оказались после войны в эмиграции, но там работали уже слабее. И сейчас можно наблюдать в некотором смысле их «возвращение на родину» — из Европы и из Америки. Это, например, работы Тидеманиса, Аннуса, Калмите и некоторых других. Конечно, и у этих мастеров были интересные работы в послевоенный период, но они уже ценятся по-другому.

- Оторванные от корней, они утратили силу родной земли…

— Здесь их покупали, ценили, а там?.. Довольно узкий круг людей и организаций, у которых были деньги.

- А кого сегодня можно отнести к кругу крупных коллекционеров?

— Большинство из них частные лица. Называть их по именам, наверное, не следует — это сфера частной жизни. Хотя некоторые из них секрета из своего увлечения не делают. Так, нынешний министр здравоохранения Гунтис Белевич в 2008 году показывал картины из своей коллекции в Национальном художественном музее.

- Насколько активны они сейчас?

— Возьмем каталог прошедшего аукциона и отметим такую закономерность. Большинство проданных картин ушло по цене, близкой к первоначальной. Немногим повезло больше. Ну вот, этого Паулюка, например, «подняли» с двух до четырех с половиной тысяч.

Вот Пиннис, прекрасный художник, тоже очень плодовитый. Около десяти его работ на аукционе ушли, в том числе этот великолепный зимний пейзаж. Вот акварель Индулиса Зариньша. Но акварели его недооценены, а хорошую работу Зариньша маслом — попробуй купить.

Потому что уже при его жизни его работы попали и в Уфицци, и в другие зарубежные музеи. Есть они и в Третьяковке. и в Русском.

Была попытка выставить акварель Древиньша. Но за 15 тысяч она не нашла нового владельца. К слову, работы Древиньша маслом продаются от 30 тысяч евро и выше…

Еще одна особенность нашего рынка — у нас почти нет культуры собирания графики, рисунка, эстампа. В рижских магазинах и даже у старьевщиков на рынках можно купить великолепные работы буквально за копейки. И россияне с большим удовольствием покупают их…

А такой пласт, как русские художники, чья жизнь не была связана с Латвией и Балтией. У них, казалось бы, более широкий рынок, но возникает проблема атрибуции.

У нас практически нет специалистов, которые могут дать профессиональное и убедительное письменное заключение. Музеи, к слову, этого не делают. Русские картины надо везти в Москву, Петербург. Это хлопотно, и к тому же хорошую русскую работу можно лучше продать на международном или российском аукционе…

Вот Париж, послевоенная работа Либерта. Ее купили по начальной цене. Вот Пиннис, натюрморт 30-х годов. Настоящая редкость.

Художник до войны жил в Париже, потом вернулся в Латвию — думал на время, а оказалось навсегда. Те работы, которые остались во Франции, пропали. В 60-е и 70-е годы по командировке Союза художников он ездил их искать, но безуспешно. А эту картину он привез в 1939 году Ригу на выставку, и она сохранилась.

Баушкениекс, продан по начальной цене. Лео Кокле тоже. Лео Кокле — одна из самых ярких легенд наших, такой латышский Тулуз-Лотрек. Вот великолепная работа Скулме, в посткубистической манере. Не буду скрывать, мы ее приобрели в коллекцию.

Портрет супруги Паулюка Фелициты ушел за первоначальные 5 тысяч евро. С портретами тоже, как с графикой и акварелью, — не хватает культуры и традиций. Чего я буду вешать чужой портрет?!

- Бабу какую-то незнакомую…

— Но Джоконда — тоже портрет. Почему-то не ушли эти две работы Федоровского. Главный художник Большого театра. Автор Кремлевских звезд. Постановщик довоенных парадов. И вот сценография, костюм для оперы «Золотой Петушок». Его единственная конструктивистская постановка начала 30-х годов. Если бы это было в Москве, то всё "улетело" бы. Вот Шегельман, очень талантливый, очень интересный график. Говорят, что когда в 70-х он эмигрировал из СССР, многие его работы «вычистили» из Художественного музея. А на нынешнем аукционе его не купили… Так же, как и плакаты Димитерса.

- Коллекционеры, как они делятся? На тех, кто покупает для себя, и на тех, кто инвестирует?

— Инвесторы — не совсем коллекционеры. Есть, назовем так, конечный потребитель арт-рынка.

Предметы искусства есть в очень многих домах. Почти в каждом приличном рижском доме или в квартире есть что-то, как сейчас говорят, из визуального искусства. Была все-таки традиция дарить картины, гравюры на юбилей, при выходе на пенсию… Вот они и живут рядом с нами.

Второе — это богатые люди, для которых это и вопрос престижа. Есть и те, кто понимают, что значит жить рядом с настоящей картиной, оригиналом, находиться с ней в эмоциональной коммуникации, немом общении.

- А настоящие, азартные коллекционеры, как из кино?

— То, о чем ты говоришь — это скорее, уходящий, советский архетип. Коллекционирование для него — и охота, и образ жизни. Это тоже конечный потребитель. До сих пор таких людей сложно встретить в Риге, поговорить с ними. Они как будто только что вынырнули из своих 70-х или 80-х, когда это всё было под полузапретом.

Да, есть люди, которые пытаются вкладывать. Этот очень сложно. Смотрите два купца — Щукин и Морозов. Один покупал, руководствуясь исключительно собственным чутьем, другой привлекал экспертов. И они собрали, наверное, лучшую коллекцию французского искусства начала прошлого века. А вот рассказывают, что в 1990-е один московский банк создал у себя направление арт-банкинга, вложил несколько миллионов в приобретение артефактов — с целью их дальнейшей продажи с прибылью. И до сих пор вроде бы не «отбил» вложенное.

- Плохой расчет, эксперты не те были приглашены?

— Не сложилось. Это же искусство. И математического расчета здесь не может быть. Конечно, многое зависит от раскрутки художника, его харизмы.

- То, есть речь о том же маркетинге.

— Да. Но в Латвии, наверное, это не очень работает, здесь очень узкий рынок. И потом в Латвии как-то тихо и незаметно умерла внятная художественная критика. Один молодой латвийский художник рассказывал, как он выставился в Голландии и через пару дней с удивлением увидел рецензию на его работу в местной газете, причем написанную со знанием дела и пониманием его творчества.

Это тоже составная часть зрелого рынка: должны быть художники, культура, галереи, покупатели, выставочные площадки, критики, должна быть мода. Существуют, конечно, дилеры. Это такие посредники между совсем "землей", где искусство растет, теми же чердаками и галереями, и более высокими эшелонами рынка.

- А что, до сих пор что-то находится на чердаках?

— Конечно. Чердаков же много. Конечно, когда освобождались квартиры в центре, было гораздо больше.

Еще из тенденций — фарфор. Во-первых, в Риге делали хороший художественный фарфор. Во-вторых, он давно стал предметом коллекционирования, в-третьих, в настоящее время несколько коллекций сейчас находятся в стадии формирования и развития. На того же Петра Авена, думаю, в Риге работает немало профессиональных людей, который занимаются поиском достойных вещей и последующей работой с ними. На последнем аукционе, что приятно удивило, был заметен интерес к ювелирному антиквариату.

Вот еще, период 50-60 годов, хороший, комфортный для латвийского искусства, он еще не до конца оценен. Вот сейчас ушел из жизни очень хороший художник Вилис Озолс. Много его работ на рынке никогда не было. Уже чувствуется спрос. Уже дешевле тысячи евро его работы купить невозможно.

Кто еще может быть интересен рынку и коллекционерам? Эрика Гулбе, ее работ на рынке единицы. Она прожила большую жизнь, и всё свое наследие завещала государству. Еще, конечно, Лидия Ауза: ее не стало в конце 80-х, и, по мнению уважаемых искусствоведов, ее творчеству еще предстоит быть открытым и по достоинству оцененным.

Бирута Баумане, — большая художница, уже во вполне почтенном возрасте. Работает, но своих работ не продает… К Майе Табаке есть и большое уважение, и интерес, и спрос. Индулис Зариньш, о нем мы уже говорили. Работы крупных художников советского периода непременно пойдут в рост со временем. О темпах и сроках здесь говорить, конечно, затруднительно

- А сколько, например, стоит Майя Табака?

— Большая работа хорошего периода может доходить тысяч до пяти-семи и еще выше… На аукционе был ее этюд, смотрим: просили 600 евро, ушел за 1150. И это за довольно неказистый этюд.

Или вот художник умирает. Тут многое зависит от того, как себя поведут наследники. Остаются много не только работ, но и набросков, рисунков. Иногда на рынок вываливается сразу неимоверное количество материала и ему требуется несколько лет, чтобы переварить всё это. Кто-то с самого начала продает картины дорого, кто-то дешево. Вот наследники Ариньша, это своеобразный большой художник из Тукумса, идейный наследник французских фовистов — поступили разумно, и цены на его работы вполне достойные.

Немного можно назвать картин, приобретенных исключительно как объект для инвестиций. Вот, скажем, работу Богданова-Бельского, которая был продана на нынешних торгах, вполне можно рассматривать как инвестицию.

- На этом рынке, наверное, никогда не будет такого, чтобы лет через десять продать картину вдвое?

— Но и потерь не будет, что тоже может быть важно для инвестора. Но, знал бы прикуп, жил бы в Сочи. Если бы знать в 90-е годы, что надо покупать тех же Бельцову, Суту…

- Мы с тобой как раз говорили о машине времени.

— Да. Но как угадать? Как сказал мне один очень уважаемый мной бизнесмен: «Вы покупаете картину, — вы покупаете проблему». Помните, как говорил герой Андрея Миронова в фильме «Берегись автомобиля»? Товар надо правильно упаковать, придержать, подать… Для этого и есть хороший инструмент — аукционы. Хотя было бы правильнее, все-таки, продавать искусство в галереях. Не спеша, там есть свой круг посетителей. Все-таки любой аукционер заинтересован, чтобы начальные цены были пониже, чтобы привлечь покупателя.

Проблема в том, что через галереи не больно-то и покупают. Есть теория, что те несколько человек, которые реально покупают, они уже купили всё, что хотели. Их уже трудно чем-то удивить.

- Как ты оцениваешь итоги аукциона?

— Смотря по какому критерию судить. Процентов 70 лотов проданы, и это очень неплохо. Насколько выросли при этом цены? В основном цены на уровне близких к начальным, один-два-три шага вверх. С точки зрения аукционера неплохо — он все равно получит свой процент. Как сказал один мой коллега, во время золотой лихорадки больше всех зарабатывает тот, кто продает ведра для старателей.

- То есть аукционер — это продавец "ведер" для прекрасного?

— В каком-то смысле это инфраструктура. Но работу аукционер должен провести огромную. Привлечь работы, собрать, что-то привести в порядок, провести исследовательскую работу, издать хороший каталог, правильно провести презентацию — а не только накрыть стол. На этот раз была и трансляция в интернете, и онлайн-торговля. Есть послепродажный сервис, упаковка, доставка. Все это сделано очень хорошо, причем видишь: делается это не только потому, что так принято в этом бизнесе, а потому что люди любят свою работу. Без этого нельзя.

И еще. Интересен не только сам аукцион, но и люди, которые приходят: любители, специалисты, знатоки. Народ, который в этом разбирается, что-то обсуждает. Сама атмосфера.

А вообще, тема, конечно, бескрайняя. Писать о страстях? Но страстей особых, увы, здесь нет. По крайней мере, в аукционном зале.

- Может и хорошо, что обходится без погонь и перестрелок. Целее будут произведения искусства. Спасибо за интересный рассказ, и чтобы искусство росло в цене, а мы могли бы его себе позволить.

Загрузка...

Сюжеты