riga
Литва
Эстония
Латвия

Сюжеты

Сцена из спектакля «Она в отсутствии любви и смерти» по пьесе Эдварда Радзинского.
publicitātes foto

Ода на 30-е представление пьесы Радзинского «Она в отсутствии любви и смерти» в Риге

На спектакль «Она в отсутствии любви и смерти» по пьесе Эдварда Радзинского театральной арт-платформы Stadia я бы водил старшеклассников целыми классами. С последующим разбором увиденного. Думаю это принесло бы пользу. И старшеклассникам, и развитию русского театрального процесса в Латвии.

Мне никогда не нравился Эдвард Радзинский. Его я не читал, не смотрел и не слушал. Но спектакль «Она в отсутствии любви и смерти» мне неожиданно понравился. Рекомендую, пишет на портале "Русские в Латвии" Александр Малнач.

Stadia проект самодеятельный, но постановку пьесы Радзинского художественной самодеятельностью не назовёшь. Во-первых, педагогами и режиссёрами выступили профессиональные актёры Татьяна Черковская и Андрей Гаркави. А во-вторых (и в главных), спектакль такой сложности, такой смысловой и эмоциональной насыщенности вполне достоин профессиональной сцены.

То-то он держится уже третий сезон. 24 февраля Stadia давала 30-е представление — явный признак востребованности, как у зрителя, так и у самих актёров, которые с неубывающим азартом вновь и вновь погружаются в этот многослойный материал. Его многослойность, по словам Андрея Гаркави, и явилась главной причиной выбора к постановке пьесы Радзинского 1979 года рождения.

Как оказалось, 43-летний автор создал вещь на все времена. Универсальность поднятых Радзинским вопросов очевидна. Перемещение в пространстве и времени актуальности этой драматической истории не умаляет. А прошло без малого 40 лет — два поколения успело вырасти. И играется пьеса не в Москве «за железным занавесом», как теперь говорят весьма некстати, а в Риге, столице «свободной и независимой» Латвии, что звучит ещё абсурднее. Но пока стоит русский мир и поскольку не разрешены проблемы, которых касается Радзинский, «Она в отсутствии любви и смерти» не сойдёт с подмостков, что и доказывает успех рижской постановки.

Не знаю, встречаются ли сегодня такие девушки, как «Она», главная героиня этой истории? Двадцать лет назад точно встречались. Теперь «они» повзрослели, заняли место своих матерей и растят дочерей (если сыновей — это ещё печальнее) себе и своим матерям на смену.

Так что, скорее всего, встречаются. Должны встречаться. Может быть, «они» не говорят и не пишут так красиво, как «Она», но страдают «они» и колбасит «их» точно так же. Может, даже ещё сильнее, и именно от того, что не говорят и не пишут так красиво, а потому и не заглядывают в себя, не осознают себя так глубоко. Драма воспроизводит саму себя, нарастая трагедией. И совсем не важно, поднят или опущен «железный занавес», без разницы, с какой стороны от него находишься. Все или почти все беды человека и человечества сокрыты в его сердце. А разум лишь тщится распознать эту азбуку Морзе.

Если уж говорить совсем просто, то перед нами обычная, даже заурядная история. Молодая, лет 35-ти, мать-одиночка (может быть, разведёнка) и её 18-летняя дочь. Мать осатанела от одиночества. «Взрослая» дочь «мешает» ей устроить личную жизнь. Мать «мешает» взрослеющей дочери искать себя. И вот они мучают друг друга по мелочам. Дочь ищет любви и понимания «на стороне», но не в среде ровесников. Претендент («Тот», в розовых джинсах) имеется, но девочке нужен отец. «Случайно» дочь встречает «Его» — мужчину, ровесника матери, но…

«Он» в браке уже десять лет. В браке от слова брак — они не любят друг друга. У «Него» больное сердце, в прямом и переносном смысле. Жена «Ему» изменила. «Он» уходит от жены на съёмную квартиру, где и происходит «внезапная» встреча с «Нею».

«Ему» бы познакомиться с матерью девочки, они могли бы понравиться друг другу. Они даже и познакомились мельком; пожалуй, что и понравились друг другу, но уже слишком поздно. Как в известной песне: «Она — старше, чем мать, Он должен стать её мужем». «Он» уже любит малолетку. Такова подоплёка многих историй с известным оттенком, в которых тем не менее нет и не может быть правых и виноватых. Комплекс Электры в действии. Ведь это «Она» знакомит «Его» с матерью, чтобы тут же и разлучить их. Это один слой.

Другой слой составляют те разнообразные, но чётко очерченные отношения по типу жертва/преследователь, в которых погрязли все без исключения герои пьесы Радзинского. Некоторые считают, что такие отношения присущи режимам по ту сторону «железного занавеса», где «вурдалаки» пьют кровь честных и смелых художников. Этот стереотип проистекает из другого, ещё более распространённого заблуждения, согласно которому жертва и преследователь — разные люди. Это не так.

Уже Радзинскому было известно, что жертва и преследователь прекрасно уживаются и необходимо пребывают одна в другом; что гонимый легко превращается в гонителя. Жертва-преследовать — это всегда одно и то же лицо. И только от обстоятельств зависит, как оно себя покажет и поведёт. Когда Чехов призывал по капле выдавливать из себя раба, он не был последователен, ибо вместе с рабом надо выдавливать из себя рабовладельца. Истинно свободен не тот, кого не подавляют окружающие, а тот, кто и сам не подавляет окружающих. Остаётся лишь поражаться, с какой свободой Радзинский говорил об этом в условиях «советской цензуры».

Позволю себе оставить вне рамок статьи иные слои и смыслы пьесы. Её финал где-то закономерен. «Он» умирает. Умирает, прозрев, о чём свидетельствует «Его» посмертный монолог. «Его» сердце буквально разрывается между неотвратимым возвращением к жене и самоубийственностью этого шага; между желанием быть с «Нею» и невозможностью развития этих отношений; между хочу и можно.

Однако не все настолько слабы, чтобы вернуться «в семью». Не все настолько осторожны или трусливы, чтобы сохранить дистанцию, подавить влечение. И не у всех такое больное сердце, чтобы враз положить конец и мукам, и ложному положению, в которое попал сам и поставил другого. Иные «решительно порывают с прошлым» и бросаются в омут «новых чувств» и отношений, полагая это актом освобождения, воображая себя свободными. Беда в том, что жертва/преследователь обречён на неправильный выбор. «Простите».

Значит, «Он» умирает, а «Она» остаётся жить. У зрителей даже может возникнуть иллюзия, что «Тот», в розовых джинсах, поможет «Ей», пройдя все переходные стадии, стать собой окончательно. Боюсь, этого не случится. Из одних отношений по типу жертва/преследователь она угодила в другие, по сути, такие же. В последние секунды своего сценического бытия «Она» оказывается в объятиях «Того», в розовых джинсах. Казалось бы, вот оно спасение. Но что эти двое могут предложить друг другу, кроме союза двух жертв-палачей? «Тот» преследует «Её» своею «любовью». «Она» изводит его своим «равнодушием».

В принципе, выход имеется, но для своей героини и «Того», в розовых джинсах, Радзинский выхода не предусмотрел. Думаю, что и сам для себя он его не нашёл, разве что в творчестве.

Но я разбираю не пьесу, а то, как представили её актёры арт-платформы Stadia. Представляли они недурно. Не скажу, что семь актёров, занятых в этом спектакле, равно талантливы и равно убедительны на сцене. Однако совокупность их усилий, на мой взгляд, рождает театральное чудо, за которым люди и ходят в театр.

«Чудо — это всегда в конечном счете шарлатанство», — говорит «Она», цитируя «одного обожаемого фантаста», вероятно, вымышленного. В данном случае «шарлатанство» налицо, и заключается оно в актёрской технике, которой, кто в большей, кто в меньшей степени, владеют «стадийцы» Черковской и Гаркави. Научили.

Зал Рижского малого театра, где играется пьеса, невелик: 56 зрительских мест занимают примерно половину его площади. Всё остальное — сцена. Рампа не отделяет зрителей от актёров. Её попросту нет. В первых же сценах мне показалось, что я вижу, как они это делают. Например, как помаргивание «Её» матери (Наталья Константинова) создаёт эффект с трудом сдерживаемых слёз, мгновенно рождает ощущение безысходного женского горя.

Всё же не берусь с первого раза судить о соотношении в работе «стадийцев» актёрского мастерства и так называемого «нутра». Порою казалось, что проступает «нутро», но тут же срабатывали и чисто технические приёмы. И это здорово. Актёрство не должно проистекать из неврастении и/или вести к ней. Вместе с тем важно удержать магию, и магия сохранялась на протяжении всего спектакля. И до сих пор ещё не вполне рассеялась.

Во многом это заслуга исполнительницы главной роли Татьяны Батовой, но не её одной. Все занятые в спектакле актёры не только сами верили в предлагаемые обстоятельства, но и нас, зрителей, заставляли в них верить. Реакция зала, переживания зрителей тому порука.

Во всяком случае, меня они зацепили. Радовало отсутствие суетливости и чрезмерной аффектации. Если кричали, то по делу, красиво и убедительно. Приятно удивили качество дикции и в целом выдержанный баланс речи и музыки, когда речь и музыка звучали одновременно. Вообще удивила гармония частей и целого, разумно обжитое и остроумно освоенное пространство полуподвального помещения со всеми его закоулками и множеством дверей, каждая из которых основательно задействована по ходу пьесы.

Спектакль «Она в отсутствии любви и смерти» пример предельно лаконичной и в то же время выразительной сценографии. Ей под стать скупая выразительность реквизита: тумбочка с шуфляткой, настольная лампа и будильник на ней, стул да четыре телефонных аппарата (все работают); раскладушка и рубашка на вешалке, висящая на вбитом в стену гвозде — символ холостяцкого обиталища; книжка журнала «Новый мир» как знамение «новой жизни» главного героя, которой суждено оборваться, подобно «хрущёвской оттепели»; клетчатый плед — суррогат человеческого тепла, парафраз личного пространства и последняя преграда к интимной близости (в разных сценах по-разному).

Кстати, сцена самой близости между главными героями, очень важная, даже решающая, сделана тонко и деликатно. Всё сказано, но ничего не передёрнуто, не осквернено. Режиссёрская находка: сцена идеально ложится (положена) на стену и также очищена от всего пошлого и грязного, как кирпич стены очищен от штукатурки. В этом спектакле вообще каждый режиссёрский ход покоряет своей продуманностью и завершённостью.

Нельзя не отметить и работу осветителя. Несколько дней из жизни героев умещены в два часа сценического действа. События, происходящие в разных местах, разыгрываются практически одновременно и при этом полностью сохраняют свою автономность, вклиниваются, но не теснят, не сбивают одно другое.

«Он» и «Она» переживают своё «Лето», свою первую любовь, кому когда и с кем она выпала. «Уходя от вас, я подаю вам, нищему, свою любовь. Держите на бедность!», — пишет «Она» «Ему», сама не Бог весть какая богачка по части любви. Не самый плохой вариант. Большинство не имеет и этого.

Загрузка...

Сюжеты