riga
Литва
Эстония
Латвия

ЛАТВИЯ

Виталий Манский.
© пресс-фото

Виталий Манский: Россия отличается от Северной Кореи на 15%

Российский кинодокументалист, президент фестиваля «Артдокфест» Виталий Манский рассказал порталу Baltnews.lv о своей войне с тоталитаризмом латвийской компании Lattelecom, сравнил российскую и украинскую кинодокументалистику, Восток и Запад, Россию и Северную Корею и поделился своим видением будущего России.

- Вашу первую работу — фильм «Еврейское счастье», не играй в нем Евгений Стеблов, можно принять за документальный. Где пролегает граница между игровым и документальным кино?

— Для меня лично лучший игровой фильм — это документальный, когда сама фактура фильма, начиная с режиссуры и заканчивая игрой актеров, сливается с реальностью до степени их неотличимости. Если я смотрю игровую картину и вижу, что это актеры, вижу работу режиссера, оператора, сценариста, для меня эта картина будет сильным профессиональным, но не эмоциональным опытом. Я не включаю тогда определенные инструменты своего восприятия.

Собственно и система Станиславского предлагает актеру раствориться в своем персонаже, слиться с ним, прожить жизнь за персонаж, в каком-то смысле стать персонажем, т. е. стать документальным героем. Документальное кино, даже плохое, имеет особую энергетику, которая меня очень сильно подпитывает. Если на моих глазах происходит какая-то жизнь, меня это увлекает.

- Но и в документальном кино есть сценарий, режиссер, реагирующие на камеру люди.

— В манифесте «Реальное кино», который я написал лет десять назад, первым пунктом значится — никакого сценария. Документальное кино слишком объемное пространство художественного и аудиовизуального творчества. Есть телевизионное или форматное документальное кино, которое, действительно, снимается по сценарию.

Более того, оно начинает сниматься, когда вся история уже закончилась. Это своего рода реконструкция события, когда перед запуском утверждается сценарий и заранее известно, с чего история начинается и чем она заканчивается, кто говорит, что говорит и т. д. Этот вид деятельности я называю «телевизионный документальный продукт» и не отношу к документальному кино. Я приверженец — и на «Артдокфесте» и в своей собственной работе — документального кино, когда сценарием является отправная точка, где ты начинаешь вместе со зрителями жить в какой-то истории, когда сама жизнь предлагает тебе формы, куда двигаться. Даже когда мы делали картину «Труба», которая, казалось бы, вся заранее просчитана — это путешествие из Западной Сибири в Западную Европу, то не знали заранее, как оно сложится. Мы не расписывали заранее персонажей и события. Например, я хочу приехать 9 мая на Украину к вечному огню, зная, что на Украине вечные огни не горят. В каких-то поселках их зажигают, в каких-то не зажигают.

Для меня важен вечный огонь, который не вечен. А дальше жизнь создает свои обстоятельства — в городе, в который мы приехали снимать, он отключен, но накануне 9 мая местные власти опускают в эту дырку газовый баллон, включают этот вечный огонь, вечность которого зависит от объема баллона. И вечный огонь, который кто-то включает и кто-то выключает, становится драматургией не мною созданной, не мною прописанной, а привнесенной жизнью. И так далее. Хотя вся эта история была приведена в некую систему, но сценарий ли это? Тут я готов поспорить.

- На этапе монтажа?

— Вообще документальное кино делается в монтаже, в отличие от игрового, которое делается на стадии сценария.

Сюрактуальное кино. «Кровь»

- Как президент «Артдокфеста» вы видите весь поток. Чем сейчас занимается российское документальное кино?

— «Артдокфест» — фестиваль не только российского документального кино, а фестиваль документального кино, снятого на русском языке во всем мире. Это более широкое пространство русскоязычного документального мира. У нас даже из Латвии в этом году три картины в основных программах, не говоря уже о США, Канаде, Израиле, Австрии, Японии et cetera. Но если вы вычленяете зону российских авторов, то вольно или невольно, сознательно или подсознательно они начинают уходить от актуализации своего творчества — нет или почти нет политических картин. Видя реакцию государства на поднятие таких тем, они уходят в сторону. Но что любопытно. Ведь Советском Союзе тоже была нешуточная система идеологического контроля, и, тем не менее, во время этого диктата существовала великая школа советского поэтического документального кино, в том числе, в Латвии. Герц Франк, например.

Художник не может умереть. Если ты художник, то ты можешь вообще не производить на свет никаких произведений, ты свою жизнь превратишь в артобъект. Если ты художник, то нехудожником ты уже быть не можешь. Когда государство перекрывало прямые пути, художник начинал искать другие формы самовыражения. И сейчас я вижу, как российские авторы начинают уходить в более погруженные темы, не носящие актуального характера. Но, погружаясь в простую, естественную жизнь своих героев, они делают, может быть, еще более актуальное кино, потому что мы вдруг видим жизнь, которую больше нигде увидеть невозможно. И это кино является абсолютным антиподом всему официальному масс-медийному потоку, который обрушивается на бедного зрителя с телеэкранов.

- Пару примеров приведите, пожалуйста.

— Все картины главного — московского — «Артдокфеста» таковы. А если говорить о рижской программе, то, безусловно, это картина «Кровь».

- Не кажется ли вам искусственной отправная точка и главная идея этой картины — государство сосет кровь народа?

— В этом фильме я не вижу натяжек, поэтому он мне очень нравится — своей естественностью, легкостью, необязательностью. Очевидно, что, когда картина запускалась, ни Алина Рудницкая, ни ее соавтор Сергей Винокуров представления не имели о фактуре этого конкретного передвижного пункта (сбора донорской крови — Baltnews.lv), характерах этих женщин, без представления которых картина бы не сложилась. Представить себе картину без этих людей невозможно. Представьте, что мы видим только функцию — приемные пункты, где берут кровь. Это был бы плакат. Без людей, которых ты чувствуешь, картина «Кровь» немыслима. Ты как будто вместе с ними сидишь в бане, и у тебя появляется испарина. Когда пустые бутылки бьются о кафель, у тебя всплывает твой личный жизненный бекграунд, ты даже чувствуешь запах пива, хотя картина черно-белая. Тебе все понятно. Там все правда. И что очень важно, эти женщины, которые работают в этом донорском центре, они, по сути дела, являются вампирами, которые сосут кровь народа. Но мы понимаем, что они такие же жертвы. А когда палач сам является жертвой, повествование приобретает еще больший трагизм.

Мне очень жаль (я еще пока не могу въехать в это латвийское пространство), что мы фильм посмотрели и разошлись без обсуждения. Ведь так важно было его обсудить. Я хочу понять, что думают живущие здесь люди: и русские, и латыши? Чего они ждут, чего хотят? Хотят ли они вообще понимать Россию, русских людей, или для них эта территория — отрезанный ломоть, или некое фейковое пространство, создаваемое официальными масс-медиа. Ведь связь Латвии с Россией, какой бы она ни была, существует. Исторически мы связаны одной цепью. Что-то такое осталось. Разобраться в этом важно, хотя я что-то запутался…

- Вы, наверное, не согласны с мнением, что в фильме «Кровь» нет отрицательных героев? Этот отрицательный герой, по-видимому, государство?

— Для меня в этом фильме очень важно присутствие людей, которые благодарны донорам. Эта картина все же не приговор, а вопрос. Вопрос поставлен очень мощно. Когда мы видим людей, которых эта кровь спасла от смерти, даровала им жизнь, мы понимаем, что все не так просто. Эта картина не укладывается в клише «плохое государство — хорошие люди». И люди не очень хорошие, и государство в чем-то хорошее: делает, что может, дает эти 850 рублей за пол-литра крови. Дает не за кровь, а чтобы люди поели, но мы видим, зачем эти люди приходят сдавать кровь; мы видим, как они сдают кровь и тут же падают в обморок. Хорошее и плохое вместе. Люди — и хорошие, и плохие. Да, героиня ищет свое женское счастье, ложась под каждого встречного. Но она же ищет его, она же не б… Она же хочет большой любви.

- Она хочет не большой любви. «Мне нужно, чтобы мужик меня подавлял», — говорит она прямым текстом.

— Это ее видение любви, ее видение жизни.

- Наверное, это и ее — их — видение государства.

— И их видение государства. Неслучайно, 85% россиян голосуют за Путина, который, в конечном счете, подавляет эти 85%. Точнее, подавляет он все 100, но 85 это нравится. Это все очень сложно, и это кино поднимает сложные вопросы. А когда человек задает себе сложные вопросы, он становится объемнее, и в этом смысл существования сложного мышления. Упрощенное мышление создает человеку комфорт, но этот комфорт сиюминутен. Наркомания — это тоже уход от реальности и получение удовольствия, но мы знаем, к чему она приводит.

Когда человек подсаживается на простые, банальные схемы, когда он превращает свою жизнь в физиологический процесс — это один из видов наркомании, вид наркотической зависимости от удовольствия. А жизнь — это не удовольствие. Лично я получаю больше удовольствия, когда сталкиваюсь с каким-то сопротивлением, с потребностью преодолевать. Европа, которую я не идеализирую, сталкивается с проблемой избытка комфорта. При всех слабых сторонах европейского бытия, жизнь в Европе все равно комфортней.

- Это кажущийся комфорт.

— Я не турист в Европе. Я в Европе живу и работаю больше, чем в России. У меня нет иллюзий вообще по поводу капиталистического мироустройства. Все эти дни в Латвии я веду войну с компанией Latteleсom. Большая компания, практически тоталитарная структура, где все должны идти в ногу. И стоит человеку по каким-то совершенно естественным причинам выбиться из этого строя, его кампания уже не учитывает. Объяснить компании нестандартность ситуации, доказать ей что-либо невозможно. Она дает сбой и отрезает тебя. Ты можешь только подчиниться ее диктату: выплачивать ей какие-то штрафы не пойми за что, она будет совершать какие-то чудеса, менять оборудование, которое месяц назад было установлено, т. е. тоже нести потери, вместо того, чтобы принять простое, человеческое решение вопроса. Нет, она работает как бюрократический механизм. Это тоже ужасно, тоже глупо, абсурдно, бессмысленно. Вообще идеальной жизни нет нигде. Но, по крайней мере, в конечном счете, тот же Latteleсom тебе предоставит услугу, а, грубо говоря, в России, в конечном счете, не предоставит.

- При прочих равных в России хуже, вы хотите сказать?

— Да, именно это я хочу сказать. Абсолютно.

Украина — не Россия

- А украинское документальное кино? В России, вы говорите, государство включило идеологический контроль. А как обстоят дела на Украине? Там царствует полная свобода самовыражения?

— Да, там, конечно, есть эта свобода. Но сейчас я вижу в украинском документальном кино момент прямого высказывания, когда нет никакой интриги… Так открылись все шлюзы, что авторы стали выплескивать все прямо на экран, и это кино становится в чем-то примитивистским. Все очень буквально. Не так много художественности. Но это короткий и вполне естественный период. Как человек, который четыре года шел до Берлина, а дойдя, штыком царапает Рейхстаг. Это кино прорыва. Но это пройдет, придет какое-то отрезвление, и украинское документальное кино вернется к созданию художественных образов реальности, а не ее фиксации. Сейчас все наслаждаются возможностью зафиксировать.

- В марте 2014 года вы подписали открытое письмо КиноСоюза «Мы с Вами!» в адрес украинских кинематографистов. Вы по-прежнему «с ними»?

— Да, я по-прежнему с ними, вне зависимости… Я даже не понимаю ваш вопрос. А что могло измениться? Если вы имеете в виду, не пересмотрел ли я своего отношения к Украине после того, что началась антитеррористическая операция в Донецке и Луганске…

- Да, и того, в каком духе она проходит.

— А вы знаете, в каком духе она проходит? Если знаете, то откуда? Вот я не знаю, что там происходит, потому что я там физически не был. Но я общался с людьми, которые там живут (у меня родственники под Донецком, конкретно — в Макеевке), у меня туда ездят люди, я смотрел несколько документальных картин, которые сняты по обе стороны баррикад. Это позволяет мне чуть-чуть более объемно представлять ситуацию. Я провел на Украине в течение этого года достаточно много времени. Я был пару раз в Одессе, дважды был во Львове, был в Киеве. И вот это буквальное видение и ощущение Украины позволяет мне усомниться в той риторике, которая представлена российскими официальными масс-медиа по поводу этого конфликта.

Более того, как россиянин, имеющий чуть более долгую историческую память, я прекрасно помню антитеррористическую операцию российской армии в Чечне, и когда мне в одном случае предлагают быть на стороне государственной армии, а через несколько лет, что в историческом масштабе является статистической погрешностью, предлагают быть на противоположной стороне — против государственной армии, меня это приводит в ступор. Я не понимаю, в какой момент меня обманывали, и какая из форм государственного реагирования в таком случае законна и верна. Это и есть объемное представление ситуации. Упрощенное представление ситуации сводится к тому, что если там погибают люди, то, значит, есть виновные. Да, там погибают люди, и, конечно, есть виновные. Но у каждого конфликта есть первоисточник возгорания. Я не то, чтобы хотел сейчас отматывать и копать, но в общем я понимаю, кто этот пожар там… кто туда поддувал ветра.

- Здесь, наверное, и коренится разница в подходах, поскольку я вижу, что ветра поддувал Евросоюз, ветра поддувала страна, которая является главным игроком в Евросоюзе, не будучи ни членом Евросоюза, ни даже европейской страной. Их стремление рвануть на себя Украину и привело к этому возгоранию.

— У каждого человека должен быть свой взгляд. Но всегда, когда существовало противостояние между Востоком и Западом, всегда, как бы ни была прекрасна жизнь в ГДР, бежали из ГДР в ФРГ, и никто не бежал из ФРГ в ГДР. Как бы не прекрасна была жизнь на Кубе, люди вплавь перебирались с Кубы в Америку. Я прожил на Кубе в общей сложности четыре месяца и не знаю ни одного случая, чтобы американец бежал на Кубу. Я в течение года живу в Северной Корее, и даже из этого фантастически заасфальтированного пространства сознания целой нации люди бегут в Южную Корею и нет обратных побегов. И из распрекрасного Советского Союза люди бежали на Запад. Вы говорите о желании оторвать. Но, может быть, все-таки люди и целая нация приняла для себя коллективное решение оторваться, как раньше принимали это решение тысячи и миллионы людей в индивидуальном порядке?

Фрейда никто не отменял

- В своем вступительном слове перед показом фильма «Кровь» вы предложили зрителям не бояться, не презирать, не любить, а почувствовать россиян. Вы полагаете, что люди за пределами России могут бояться и презирать россиян?

— Я вижу это. Начинается процесс отождествления россиян с политикой России, и этот процесс я считаю несправедливым и очень опасным. Чем более образован человек, тем менее он подвержен таким огульным умозаключениям, но я вижу это и в Европе, и в Америке. Я проехал по южным штатам, много общался с разного рода людьми, был на одной вечеринке в Хьюстоне — большое количество простых людей пришли с семьями попить пива в выходной день. Мы стали говорить о России, и я вижу, что в их сознании опять начинает создаваться образ некоей агрессивной массы, желающей подчинить себе мир или, во всяком случае, близлежащие страны. Мне кажется, что им нужно для начала понять и почувствовать русских людей, как в свое время мир чувствовал русского человека, читая Достоевского или Толстого.

- А русский — российский — человек сам себя понимает?

— Во всяком случае, он себя видит более реалистично, хотя, конечно, он тоже сейчас подавлен замкнутым, сжатым воздухом свободы мысли, а некоторые никогда и не стремились к этому, и отсутствие свободы мысли для них комфортное состояние. Все не так просто. Но все же русский человек понимает, что он не так прост, не так однороден, что он не является элементом какого-то механизма.

- Вы отмечаете как противоречие выражение массовой поддержки Путину со стороны россиян, которых угнетает возглавляемое им государство. Вы не считаете, что Путин является выразителем национального самосознания?

— Конечно, считаю. Если бы он не был выразителем этого национального самосознания, он бы не был Путиным. Но с другой стороны, я воздержусь от сравнения с другим историческим периодом другой европейской страны и с другим массовым поклонением другому лидеру. Случаются такие моменты. Я глубоко убежден, что чем меньше рейтинг у действующего лидера государства, тем государство здоровее. В Северной Корее тоже, оказывается, есть выборы. Для меня это было большим откровением. Там выбирают 100%, и это очень точно определяет климат в государстве. У нас выбирают 85%. Мы отличаемся от Северной Кореи на эти 15%. А в Соединенных Штатах всегда идет борьба между демократами и республиканцами, и общество разделено 50 на 50. Там есть эти сдерживающие факторы, которые создают нормальный климат и политической конкуренции, и жизнедеятельности государства.

- Спортивный, склонный к состязательности характер англосаксов не отменяет возможности и наличия договорных игр: зрелище для масс и консенсус на уровне элиты.

— Я не готов говорить о том, что я знаю недостаточно. Я был в Чечне и в Северной Корее, я жил в Советском Союзе. Поэтому я знаю, что такое большой рейтинг главы государства. Я живу и работаю в Европе, и я знаю, что такое малый, еле проходной рейтинг главы государства. И в этом смысле я могу предполагать, что чем меньше рейтинг, тем демократичнее атмосфера в обществе. Вот и все.

- Думаю, что выражу мнение большинства русскоязычных жителей Латвии: в то время, как значительная часть российских интеллектуалов и интеллигенции «вместе с ними», мы продолжаем оставаться «вместе с вами». Мы не можем не проводить параллели между тем, что произошло и продолжает происходить в Латвии и тем, куда, как нам кажется, движется Украина. Отсюда сочувствие к жителям Донбасса и к тем, кто за них вступился.

— Вы не то, чтобы правы. Вы имеете право на свою точку зрения. Вы если и заблуждаетесь, то в таком аспекте, что здесь вы на эту точку зрения имеете право, а в России, которой вы симпатизируете и которую вы понимаете, ровно с теми же подходами и взглядами были бы за бортом жизни, потому что там вы это право иметь не можете. Те открытые для альтернативных точек зрения масс-медиа, которые в России еще существуют — «Дождь», «Эхо Москвы», «Новая газета», доживают последние дни. Вы оцениваете ситуацию, исходя из того, что вы так или иначе, с паспортом гражданина или негражданина, защищены действующей европейской конституцией, обеспечивающей вам права и свободы. А в России, когда ты упоминаешь конституционные права, на тебя смотрят так, как будто ты утверждаешь, что ты Наполеон. Человек, который упоминает конституцию, в принципе — сумасшедший; он упоминает то, что не работает вообще.

Другая история

- Современные поиски российских кинодокументалистов дают надежду на обновление российского общества?

— Достаточно сложно быть оптимистичным автору, сталкивающемуся в своей собственной жизни с большим числом противоречий. Оптимизмом является сам факт глубинного анализа современной жизни и неподчинения идеологической машине. Последняя новость — министерство культуры России ввело приз за лучший документальный фильм. Государство явно говорит, что оно хочет получить от кинодокументалистов. Объявлена скупка душ, и за эти души платят не 850 рублей. Так что люди, которые не продают свои души, знак очень серьезной надежды на то, что не все продается, а, значит, есть шанс на выздоровление общества.

- И поэтому та же Алина Рудницкая снимает свою «Кровь» на собственные средства. И у нее может не оказаться денег на следующую картину, потому что все премиальные она отдает в качестве возмещения морального ущерба своим героям, уволенным, как вы говорили, с работы из донорского центра.

— Да, и у Рудницкой нет денег снимать следующую картину. Нет. А у сотен продажных бездарей эти деньги есть. И в этом серьезная проблема.

- Вот я и не вижу места для оптимизма. Ведь тех людей, о которых вы говорите со знаком плюс, легче вымести за границу, чем во время Русской революции было поднять первую волну эмиграции.

— И совершенно здесь вы правы. Совершенно очевидно идет процесс вымывания, выдавливания из России людей, способных на какое-то свободомыслие. Процесс эмиграции приобретает просто катастрофический масштаб. Все же у меня есть надежды в отношении России. Хотя они связаны не с ближайшими годами, а с исторической перспективой.

- У этих надежд внутренние основания, или «заграница нам поможет»?

— Думаю, это комплекс. Правда, вы говорите, что заграница кого-то куда-то втягивает. Но я считаю, что заграница должна своим примером показывать пути выхода из сложившейся ситуации.

- Разве Ирак, Ливия, Сирия не являются теми примерами, которые заграница показывает вам, как выходить из сложившихся затруднительных ситуаций?

— Понимаю, о чем вы говорите, поэтому лично я против революционных изменений в России. Я за эволюционные изменения. Но они необходимы. Я хочу, чтобы в России власть сменилась, но я хочу, чтобы она сменилась путем выборов.

- Не так, как на Украине?

— Нет, я считаю, что на Украине она сменилась еще более-менее… Почти бескровно. Каждая смерть — это трагедия, но в историческом масштабе эта революция не была кровавой.

- Мне это напоминает «почти бескровную» Февральскую революцию в России, которая открыла ящик Пандоры.

— Может быть. Но то, что произошло потом, в том числе и в России, это уже другая история.

Загрузка...

Вадим Авва. Ни слова о любвиРусские портреты в Латвии
Читаем стихи на русском Дипломатический клуб

ЛАТВИЯ