riga
Литва
Эстония
Латвия

Авторы

Сцена из спектакля Академического театра им. Евг. Вахтангова «Улыбнись нам, Господи». Режиссер Римас Туминас.
© Галина Фесенко

Je suis juif, или Не заслоняйте им солнца!

«Будь я царь, всех людей бы сделал... евреями», - говорит Хлойне-Генех в спектакле Вахтаговского театра «Улыбнись нам, Господи». То ли стал он таки царём, то ли какой другой царь похитил его идею, но все мы стали евреями, по крайней мере, на время спектакля.

Вру, не все. Кто-то из зрителей всё-таки ушёл после первого действия. И то правда, быть евреем непросто. Иногда даже просто невыносимо. Сейчас стало как-то полегче, а при царе-батюшке, то есть в дореволюционной России…

Нет, были и в дореволюционной России удачливые экземпляры среди евреев. Как им не быть? Но если брать без разбору, если загребать как зерно из мешка, то на ладонях так и останутся: каменотёс Эфраим Дудак, водовоз Шмуле-Сендер, погоревший бакалейщик Авнер Розенталь и голь перекатная Хлойне-Генех.

Нет, наверное, большого смысла, спустя два года после премьеры спектакля, писать на него рецензию. «Улыбнись нам, Господи» в постановке литовского режиссера Римаса Туминаса, возглавляющего ныне труппу Академического театра имени Евг. Вахтангова, идёт с аншлагами в Москве, его успешно экспортируют за рубеж, вывозили в Израиль, в США, по Европам возят. Вот и в Ригу к нам завезли стараниями компании Art Forte. Два вечера двумя составами играли при полном зале. Какие уж тут рецензии? Одни только переживания.

В первый вечер играли Сергей Маковецкий (Эфраим) и Евгений Князев (Шмуле-Сендер), во второй — Владимир Симонов и Алексей Гуськов соответственно. На мою долю выпали Симонов и Гуськов. В первую четвёрку вошли также Виктор Сухоруков (Авнер) и Виктор Добронравов (Хлойне-Генех).

Понятно, почему Туминас именно Сухорукова пригласил в спектакль на роль разорившегося лавочника («Нищенство пошло тебе на пользу, Авнер Розенталь», — говорит ему кто-то). Трудно найти актёра более подходящего для создания образа тронувшегося умом человека. С совершенно обнажённой душой Сухоруков-Авнер выходит на сцену и таким же нагим покидает её, уходя в мир иной, неприкаянный.

Удивительная метаморфоза происходит на сцене с Алексеем Гуськовым, которого и узнать-то можно разве, что по записи в театральной программке — полное слияние с персонажем. Водовоз, который свою гнедую лошадь — Орлицу — любит, пожалуй, даже больше, чем жену Фейгу. От жены он бежит, а за лошадью бегает, жалеет её, гордится ею.

Юлия Рутберг играет хромую Козочку (похожа, очень похожа — и лицом, и повадкой), то есть еврейского агнца и вместе с тем Ангела-хранителя, посланника Неба, оттуда спустившегося в начале спектакля и туда же вознёсшегося в финале. Но моё слово о Симонове.

Симонов словно создан для роли еврея-каменотёса. Высокий, сильный, погружённый в себя, с седеющей бородой, он чем-то напоминает нашего Язепа Витолса, которого часто принимали за «старого жида». И помимо внешних данных, помимо преклонного возраста (всё-таки трёх жён пережил) есть в Симонове-Эфраиме какая-то безоговорочно принимаемая окружающими внутренняя значительность, что заставляет именно к нему обращаться, именно его слушаться, ему служить и ему рассказывать еврейские анекдоты в надежде на одобрительный смех.

Но нет, слишком основателен Эфраим Дудак, слишком серьёзен и удручён, чтобы развлекаться пустяками. Я знавал таких стариков, которые так много пережили, передумали и выстрадали, что каждое сказанное ими слово, каждая фраза — словно высеченные в камне библейские строки, словно продолжение Ветхого и Нового заветов.

Глубоко философским — не мудрёным, но мудрым, показался мне спектакль, поставленный по романам литовского еврея Григория Кановича «Улыбнись нам, Господи» и «Козлёнок за два гроша». В нём, что ни реплика, то афоризм — следствие еврейской привычки беседовать с Богом. И чего, кроме эпоса, можно ожидать от литературы народа, насквозь пропитанного Священным Писанием, память и опыт которого сопоставимы с памятью и опытом всего человечества, история которого есть путешествие протяжённостью в три тысячи лет?

Вот и «Улыбнись нам, Господи» не что иное, как эпопея, представляющая довольно правдивую панораму жизни еврейского народа в начале ХХ века на протяжении примерно 150 вёрст от пункта А в Ковенской губернии, из которого выехала телега с евреями, до пункта Б в Виленской губернии, куда она должна была прибыть во спасение. Потому и сама телега построена и оснащена режиссёром спектакля не хуже Ноева ковчега, ибо она предназначена для очень дальнего странствия, окончание которого увидят далеко не все из тех, кто в него отправился.

«Не моя вина, что умереть евреям легче, чем жить», — говорит Эфраим Дудак. Может быть, в этой мысли и заключается ответ на вопрос, отчего это миллионы евреев почти безропотно дали себя уничтожить в годы Второй мировой войны? Не прошли бесследно для коллективного бессознательного народа две тысячи лет, прожившего на правах агнца, обречённого жертве, с неизменным укором в глазах и на устах: «За что, о Господи?!». Коли ждёшь чего-то ужасного, оно обязательно постучится в дверь, или вышибет её ногой.

Меня, признаться, очень коробило, что герои спектакля, как сговорившись, называли Вильнюсом Вильно и Каунасом Ковно. Гиршке Дудака, сына Эфраима, предали военно-полевому суду, видите ли, из-за покушения на «вильнюсского генерал-губернатора». Что за бред, думал я, пеняя режиссёру за его нарочитое пристрастие к сегодняшней топонимике. А после заподозрил я здесь совсем иной умысел, а если и не умысел, то более глубокий, независящий от воли режиссёра, смысл. Намёк на ужасную, мученическую гибель литовских евреев уже после того, как Ковно и Вильно стали Каунасом и Вильнюсом.

Может быть, Туминас не хотел говорить об этом прямо, но сказал он именно это: «Посмотрите, мои дорогие соотечественники, на кого ваши предки руку подняли». Как ни тяжела была жизнь простых (да и только ли простых?) евреев в царской России, но не подполковник Смирнов, председатель военно-полевого суда, разбиравший дело Гиршке Дудака, покушавшегося на жизнь виленского генерал-губернатора, не конвой, гнавший куда-то литовских парней-рекрутов, и не серые волки в ватниках, напавшие на горе-путешественников и поранившие гнедую кобылу Шмуле-Сендера, чуть не поголовно истребили литовских евреев.

Отчего так вышло? Не послушались евреи своей еврейской газеты, в которой чёрным по белому, справа налево было написано: «Евреи должны научиться жить в тени, чтобы наслаждаться каждым лучиком солнца, чтобы не заслонять солнца другим», неевреям то есть. 2000 лет, проведённые в тени, показались им слишком долгим сроком, достаточным, чтобы требовать и себе места под общим солнцем. Номер не прошёл. Не положено «на чужой земле».

Чужая земля. Это зловещее словосочетание часто звучит по ходу спектакля. Литовцы считают «свою» землю «чужой» для евреев, и евреи поверили им, привыкли думать, что живут на чужой земле, не на своей. Своя там — далеко, и тоже уже не своя, а чужая. Кто-то из попутчиков наших героев (этот некто даже не хочет открыть им своего имени, напоминающего ему о рабской доле) стремится туда, в это далеко, путь куда лежит через «Вильнюс», зовёт с собой Эфраима Дудака, но Эфраим остаётся на родине, в чужой стране, где родился сам, где родил своих детей, где судят военно-полевым судом его сына Гиршке. И мне, как и ему, непонятно, почему он не вправе считать эту землю своей? «Лучше не та, что лучше, а своя». А своя — это та, из которой ты вышел, по которой ходишь и в которую уйдёшь. Кому, как не каменотёсу это знать лучше всех?

Теперь другие времена. Теперь не евреев, а русских заставляют поверить в то, что земля, на которой они живут, в которой лежат их предки и в которой будут лежать они сами, не их, что она им чужая и что они ей чужие. Меня это глубоко ранит. Также глубоко, как тех евреев на телеге, что так стремились в Вильно/Вильнюс, да так в него и не попали. «Родная та, что справедлива к своим сынам», — говорит кто-то из них. «Наша страна — память», — отвечает Эфраим.

Русские и не заметили, как превратились в евреев. Их страна — память. Но и память у них стремятся отнять. Улыбнись им, Господи.

 

Загрузка...
Русские портреты в Латвии

ЛАТВИЯ