riga
Литва
Эстония
Латвия

Интервью

Роальд Добровенский.
© lsm.lv

Роальд Добровенский: «Райнис не вписывался ни в какие рамки»

11 сентября исполняется 150 лет Райнису. Великому латышскому поэту, драматургу, мыслителю, общественному деятелю. Рижский русский театр им. М. Чехова открывает 133-й сезон 26 сентября спектаклем «Благословение любви. Театральные импровизации по стихам Райниса и Аспазии».

Постановщик спектакля, главный режиссер театра Игорь Коняев, говорит, что, создавая художественную ткань постановки, опирался, в том числе, и на монументальный биографический роман Роальда Добровенского «Райнис и его братья. Семь жизней одного поэта».

Судьба, открывшаяся до корней

Его артисты прочли эту книгу, а потом пригласили автора в гости. Встретили его песней о том, что им понравилось в его книге. А он в ответ сыграл им на рояле «Смейся, паяц». Ведь по первому образованию Роальд — хоровой дирижер, и в Московском хоровом училище занимался одновременно с Родионом Щедриным, а в Московской консерватории — с Софией Губайдулиной.

Семеро молодых актеров наговорили ему восторженных комплиментов, а когда он взял слово, слушали, открыв рот…

Потом мы с ним встретились, а книгу мне прислали по электронной почте. Такие монументальные, охватывающие разные исторические эпохи и страны, необычно построенные, написанные образным, острым и метафоричным языком сочинения нечасто встретишь. Автор посвятил сочинение жене, поэтессе Велте Калтыне.

Вот что сам автор пишет в предисловии:

— Биографический роман «Райнис и его братья» писался (а частью, если угодно, монтировался) более десяти лет. И каких лет! Мир в очередной раз перевернулся. Книга затевалась при одном, а завершалась при другом строе, в том же городе, но уже в другом государстве.

Не скажу, что с 1987 года я только и делал, что сидел над рукописью. Года два-три ушло на архивы и библиотеки, почти столько же — на то, чтобы заново перевести на русский язык трагедии Райниса «Индулис и Ария» и «Иосиф и его братья». Понадобилось увидеть райнисовские места, пройти дорогами моего героя в Латвии, России, Швейцарии. Наконец, годы эти нужно было прожить — занятие потрудней, пожалуй, чем исторические романы писать. Книга росла и росла себе понемногу, с неизбежностью вбирая в себя что-то от происходящего вовне.

Жанр я определил бы так: роман-коллаж. Коллаж — потому что сотни и тысячи писем, дневниковых записей, протоколов, воспоминаний, справок, стихов есть тот материал, из которого настоящая вещь сделана. Я того и добивался, чтобы читатель, решивший пощупать: а из чего оно сшито?— обнаруживал всякий раз натуру, подлинник, а если бы он решил заглянуть за изнанку, поинтересоваться — что там, — то и в подкладке нашел бы документ и первоисток. Кроме прочего, бестактно было бы русскому литератору, рассказывая о латышском поэте, стараться перещеголять его, говорить вместо него там, где им самим все схвачено: и дни, и события. Даю слово моему герою и другим персонажам без ревности и промедления везде, где требуется.

Как всякий добросовестный исследователь (а роман-биография — всегда исследование), берясь за работу, я не знал, куда она приведет. Обнажившаяся до корней судьба для меня лично — открытие. Обнаружились вещи, которых о себе не мог знать сам Райнис, которые были невидимы для его современников. Мы ведь тоже до конца себя не увидим, пока не придет кто-то, кому заблагорассудится взглянуть на нас со стороны, кто захочет лучше понять себя — через нас.

Большинство цитируемых текстов никогда не переводились с латышского на какой-либо другой язык. Некоторые из писем и документов публикуются впервые. Переводы с латышского и немецкого — автора везде, где не указано иначе…

Народ как часть космоса

— Книга о Райнисе вышла впервые в 1999 году, — говорит автор. — Одно время это была самая читаемая книга на латышском языке, и мне дали за нее премию. За ней выстраивались очереди даже в Австралии. В калифорнийском литературном журнале в США рецензия развернулась на два номера. Кончалась рецензия фантастической сценой: все главные латышские писатели якобы собрались, чтобы обсудить роман Роальда Добровенского… И классики на похвалы не скупились.

Позвонила мне одна латышка из Кельна: «Везде искала вашу книгу о Райнисе, о ней много говорят. В антиквариатах в Риге не нашла. Не согласны ли вы переиздать книгу — я вам пришлю деньги». Ее представитель привез 3 тыс. евро. А сейчас и в Латвии мне предложили ее издать заново. Русское издание частично оплатил МИД ЛР — будет ее дарить делегациям.

- Как вы думаете, почему ваша книга о Райнисе покорила режиссера Игоря Коняева?

— Райнис — очень крупная личность. Один человек не может создать нацию, но он очень много сделал для создания нации и языка. В сегодняшнем очень меркантильном мире он стоит особняком. Это только кажется, что мир всегда бы таким, как сегодня — нет, поколения резко различаются. Нет, были героические поколения, когда готовы были отдать жизнь ради высочайшей идеи и родины. Райнис ратовал за человека именно такого типа, он терпеть не мог то, что он называл «вейкалс», разумея под ним любое делячество, своекорыстие, когда человек ставит свое благополучие выше всего и только на него работает. А все остальное только для вида, если оно еще есть.

У Райниса были идеалы. Он много сделал для политики, создания национального государства. Но когда грянула Первая мировая война и 600-800 тыс. латышей ушло в Россию от немецкого нашествия, он чуть не умер от боли, писал: «Мой народ убивают. Не понимаю, для чего я жил». Каждый народ, по его убеждению, должен стать как частью человечества, так и частью космоса.

Когда Райнис вернулся из Швейцарии, его встретили с огромным восторгом, на вокзале стояла толпа народу. Немцы говорили — мол, встречают латышского короля.

Но в Латвии ему пришлось нелегко. Впрочем, пересказывать тут 700-страничный роман — безнадежное занятие. В свое время Райнис писал одному литовскому филологу — для того, чтобы перевести на латышский язык «Фауста» Гете, «пришлось модернизировать, почти создать латышский литературный язык». Приобщение родного языка и народа к общечеловеческим ценностям было его призванием и целью смолоду и до конца дней. Он считал, что народы — живые организмы, личности.

В этом он расходился с соратниками социал-демократами. Он, казалось, вполне мог стать президентом Латвии — и стал бы, если бы отрекся от социал-демократии и революции. Он отрекался от большевистского варианта социал-демократии, в корне не согласен был со Стучкой, своим зятем, мужем его любимой сестры Доры. Расхождения были как между «да» и «нет». Иногда его пытались представить как большевика — в этом нет ни капли правды. Он не вписывался ни в какие рамки, ни в какие «измы».

В книге я пытался понять эту страну и людей, и что я здесь делаю. Каждому народу нужен взгляд со стороны на себя. Достоевского читали в России взахлеб, называли его большим талантом, но когда его перевели на немецкий, в Германии сказали — гений. После чего и на родине, в России все вдруг увидели и поняли: да, гений.

Я писал о стране, народе, языке и о себе. Мне надо было войти в его мир и изнутри посмотреть на всю планету. Отслеживаю эти две жизни, Райниса и Аспазии, с их трехлетнего, пока они не сошлись вместе. Множество документов и писем появилось там впервые.

На 40 лет поэзию оставил

—  Значит, вы параллельно писали роман о Райнисе и переводили его пьесы?

— Хотел быть ближе к герою. Ведь перевод — это всегда перевоплощение. Когда ты переводишь, ты буквально должен влезть в шкуру автора — проникнуться его настроением, состоянием, понять его. Быть им. И тогда может быть, что-то удастся. Я был, кажется, четвертым переводчиком «Иосифа и его братьев», но не один из предыдущих переводчиков не владел латышским, все делалось с подстрочником.

- Вы ведь и стихи пишете…

— Ну да, начинал я с ужасной поэтической книжонки, она стоила 6 копеек, но я всегда говорю, что она и их не стоила. Больше полувека назад дело было. Назывался сборник «Здравствуйте, ровесники!». Один парень, тоже поэт, написал об этой книге — мол, «…Ты скажешь мне — «Ровесник, здравствуй!», я не подам тебе руки!». Мы с ним крепко подружились потом. Он был, безусловно, прав — это московский поэт Валерий Шульжик.

В начале 60-х пришел запрос из Национальной библиотеки Франции — хотели хотели почему-то получить эту книжечку за 6 коп. Я страшно возгордился. Представляю, какими глазами там посмотрели на те смешные стишки…

Есть люди, которые начинают ярко и быстро сгорают. Как Аспазия. Она меньше и меньше писала к концу дней. Думали, Райнис ее затмил, но, по-моему, дело не в этом. Есть такой тип таланта — она буквально вспыхнула яркой звездой, была самой популярной писательницей среди латышей в конце XIX-начале XX века. Плудонс, латышский переводчик Ницше, назвал гениальной ее первую стихотворную книжку. К зрелым годам она многое уже умела, но огня первоначального не было.

А у меня, к примеру, начиналось слабенько, а потом прибавлялось. Но стихов последние 40 лет не писал — из уважения в поэзии я ее оставил. А потом посмотрел, что пишут все. В интернете миллион авторов пишут стихи, и подумал, что от меня так много вреда не будет. Мои недавние стихи сейчас напечатаны в альманахах четырех стран — России, Германии, Финляндии, Болгарии.

Медаль за Мусоргского

- Вы, кажется, поклонник фундаментальных автобиографий. Как взялись за труды о Бородине и Мусоргском?

— На мое счастье, эти мои книги живы и гуляют в интернете. Все три биографии — Бородин, Мусоргский и Райнис — все это в какой-то степени обо мне. Это мотив любого творчества — разобраться в себе. Кого бы ни изображал художник, он рисует себя — так говорят.

Роман «Рыцарь бедный. Книга о Мусоргском» основан на сотнях документов, даже в Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина у меня спрашивали, где я взял те или иные такие данные. Она насчитывает 700 стр., вышла тиражом 60 тыс. экз. Сейчас Янис Элсберг переводит ее на латышский.

Многое о Мусоргском в советское время нельзя было писать — но я писал. Валерий Гергиев купил в антиквариате в Софии эту книгу, прочел запоем и сказал — исполню все то, о чем вы написали. Он специально организовал фестиваль, посвященный Мусоргскому, в Мариинском театре. Было это в 1989-м, в год 150-летия композитора. Исполнил все его произведения. Это было в малом зале на 30 человек. Он меня представил и сказал, что вот человек, благодаря которому это все прозвучало. А в Большом театре в том же 1989-м выдающимся певцам Елене Образцовой и Евгению Нестеренко, главному режиссеру театра Борису Покровскому и мне дали именную медаль «За Мусорского».

Вторая книга называется «Алхимик, или Жизнь композитора Александра Бородина». «Композитор, ищущий неизвестности» — так Бородин подписывался, и так назывался первый вариант моего издания. Оба гуляют в интернете, их скачивают безбожно. Книга о композиторе Бородине там есть и в аудиоварианте. Я этому очень радуюсь.

Кулачком в Берлинскую стену

- А какие еще из своих трудов можете назвать лучшими?

— Была у меня такая музыкальная сказка «За скрипичным ключом», которая выходила тиражом 200 тыс. экз. в советское время дважды. В ГДР один композитор написал по ней оперу, и ее поставили в Берлинскому театре «Комише-опер». Потом сняли фильм. У меня там две сказочные страны, и авторы спектакля поставили между ними границу в виде Берлинской стены. И все содержание было настолько крамольным по нынешним временам, что никто не решался в конце аплодировать. Но в ложе сидел секретарь СЕПГ, который сделал три хлопка — и пошли овации. Это был мой первый выезд за границу — в 1979 году. Мне потом говорили, что это был первый, кулачком, удар в Берлинскую стену. Это был спектакль о государственной лжи — о стране, где ложь является главным законом. Я все это туда вкладывал.
Через 43 года, в наши дни, из Питера мне пришло письмо — разрешите переиздать вашу сказку. Она стоила в интернете до инфляции 1000 рублей — это дорого.

-А как оказались на музыкальной стезе?

— Родился в Ельце, когда началась война, нас с мамой увезли в эвакуацию на Вологодчину. Отец погиб на фронте в начала войны. В моих 9 лет мы переехали в Москву. Когда учился в Московском хоровом училище, отец Родиона Щедрина Константин Михайлович преподавал нам историю музыки. Я пел в знаменитом хоре мальчиков Свешникова, мы выступали в Большом театре, однажды на концерте даже присутствовал Сталин. А писателем собирался стать с пятого класса.

Песнь о крейсере «Паллада»

Одним из сюжетов, пригодившихся мне, стала одна семейная история. Дед мой был командиром крейсера «Паллада», погиб в сентябре 1914 года на Балтике, когда немецкая торпеда потопила крейсер — это была национальная трагедия. У деда под началом было 500-600 матросов и офицеров.

У меня есть газетное сообщение тех дней, об этом событии написали в те годы песню. Деда звали Сергей Романович Магнус, он был капитаном 1 ранга и проходил практику на «Палладе» — чтобы впоследствии стать командиром подводного Черноморского флота в чине адмирала. Воевал в Порт-Артуре, побывал в плену у японцев, был командиром подводных эскадр во Владивостоке. А потом его перевели на Балтику — на «Палладу».

Он рассказывал моей маме, Наталье Сергеевне Магнус, семейное предание о том, что мы, мол, потомки принца Магнуса, владетеля острова Эзель — ныне Саарема. Это был первый и последний король Ливонии. Он был сыном одного датского короля и братом другого. Я написал об этом роман, за который в России он был номинирован на премию им. Аполлона Григорьева.

Получилось, что законного ребенка у него не было — его единственную дочь убил Борис Годунов, когда ей было 9 лет. Она была самым родовитым человеком в России — доводилась внучкой датскому королю, императору Священной Римской империи и Ивану Грозному. Девочка была кандидатом на российский престол — в ее жилах текло вроде бы пять королевских кровей. Ее выманили вместе с матерью-вдовой из Риги, где она жила в замке у поляков. Отправили в монастырь, где отравили.

Шесть пишущих машинок

Для того, чтобы сподручнее работать, я завел шесть пишущих машинок с разными шрифтами — русским, немецким, французским, просто с латиницей и две с латышским — одна позапрошлого века, из наследства моей жены Велты. Потом она отдала ее в музей. Если мне нужно вписать фразу по-французски, переношу листы из одной машинки в другую со всеми копирками.

Французский атташе по культуре удивлялся — как это вы пишете по-французски без компьютера? А у меня он появился только к концу 90-х. Каждый новый написанный отрывок читаю своей жене — если ее это не трогает, выбрасываю. Снисходя к моим кропотливым трудам, она стала порой изображать, что ей нравится, но я все равно вижу правду…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Загрузка...

Вадим Авва. Ни слова о любвиРусские портреты в Латвии
Читаем стихи на русском Дипломатический клуб

ЛАТВИЯ