riga
Литва
Эстония
Латвия

Авторы

Евгений Миронов (Иванов) и Елизавета Боярская (Саша) в спектакле Театра Наций "Иванов".
© С.Петров

Только без жертв, или «Иванов» московского Театра Наций на фестивале «Золотая Маска в Латвии 2017»

Открытие фестиваля «Золотая Маска в Латвии 2017» ознаменовалось показом пьесы А.П. Чехова «Иванов» московского Театра Наций в постановке Тимофея Кулябина. Но, похоже, настоящим автором этого спектакля выступил «драматург проекта» Роман Должанский. Если так, то ему и причитается, помимо гонорара, моё пламенное «не верю!».

Ах, как я был несправедлив сегодня!

А.П. Чехов. Иванов

«Иванов» считается первой пьесой Чехова. Ходят также упорные слухи о её слабости по сравнению с позднейшими пьесами. И то, и другое неверно.

«Иванов» — первая драматургическая работа Чехова, увидевшая сцену. Ей предшествовала, написанная 18-летним Антоном Павловичем и опубликованная лишь в 1923 году «Пьеса без названия», известная также под именем «Безотцовщина» и «Платонов». Уже в ней есть всё то, что отличает зрелого Чехова. Рижский зритель имел возможность убедиться в этом по замечательной постановке Ярославского драматического театра им. Ф. Волкова (режиссёр Евгений Марчелли), показанной в рамках фестиваля «Золотая Маска в Латвии 2013».

Сцена из спектакля Театра Наций "Иванов".
© С.Петров
Сцена из спектакля Театра Наций "Иванов".

Повод к недооценке сценических достоинств «Иванова» подал, наверное, сам Чехов, который не раз и не два расписался в нелюбви к этому своему детищу. Поводом же к нелюбви послужило то обстоятельство, что «Иванов» не был как следует понят ни актёрами, ни публикой, ни критикой. «Если публика выйдет из театра с сознанием, что Ивановы — подлецы, а доктора Львовы — великие люди, то мне придется подать в отставку и забросить к чёрту свое перо», — писал Чехов в письме Суворину 30 декабря 1888 года.

Не исключено, что Антон Павлович и сам до конца не понял, кого вывел на сцену и свет Божий в образе главного героя пьесы. И бродит теперь Иванов по театральным подмосткам, переносит из спектакля в спектакль свою ивановскую тайну. «Иванов» Театра Наций не исключение. Вот и Евгений Миронов, исполнитель главной роли, признаётся, что недопонял и недопринял своего персонажа.

Возможно, в «Иванове» социолог в Чехове не расслышал как следует художника, тогда как Чехов-художник непогрешим. Для первого важнее внешние причины, для второго — внутренняя мотивация. Однако «драматург проекта» Роман Должанский и режиссёр Тимофей Кулябин, отдав предпочтение социологии, поставили перед актёрами ложную задачу.

— Есть такая традиция, что Иванова играют человеком уставшим, который ничего не хочет, — сказал Кулябин в интервью Латвийскому телевидению. — Мы поставили себе несколько другие задачи: найти такие обстоятельства, обстоятельства бытовые, которые как бы делают из него человека отчаявшегося.

Но вы ошибётесь, если подумаете, что «бытовые обстоятельства» — это «квартирный вопрос», больная жена, долги и молодая любовница. Берите выше. «…Мы поняли, кем Иванов работает. Он главный по сельскому хозяйству в районе. Окончил академию в Москве, вернулся (в Саратовскую область — А.М.), у него были проекты, — знаете, как это бывает у молодых реформаторов, — как устроить рай в отдельно взятом месте. Естественно, учитывая систему, проекты эти стали разбиваться в пух и прах», — развивает мысль режиссёра Миронов.

«Учитывая систему» — это и есть сверхзадача, которую навязали драме Чехова Должанский и Кулябин. И какую «систему учитывая», тоже понятно — российскую, будь то императорская Россия, когда творил Чехов, Россия советская или постсоветская, когда творят Должанский и Кулябин. Не даром же Миронов и московская пресса акцентируют в «Иванове» «абсолютно вампиловские трагедийные интонации».

Отсюда всё то, что видит зритель на сцене на протяжении четырёх действий с антрактом посередине: квартирка с евроремонтом в хрущёвке из силикатного кирпича в первом акте; обшитая досками дача типа баня — во втором; интерьер среднестатистического офиса (кабинет и курилка) — в третьем; безвкусная, в новорусском стиле роскошь фойе ЗАГСа — в четвёртом. Пошлость в четвёртой степени. И всё это выдвинуто на авансцену, выпячено до предела. Не продохнуть. Словно тебе сунули зеркало в нос — полюбуйся, на кого ты похож.

И это замечательно в своей типичности (сценография и костюмы — Олег Головко), но явно противоречит указаниям драматурга: сад в имении Иванова (тысяча десятин, между прочим; это вам не двушка в хрушёвке); зал в доме Лебедевых; кабинет в доме Иванова; одна из гостиных в доме Лебедева. Не говоря уже об обстановке, которая у порядочного драматурга всегда имеет прямое отношение к действию и развитию интриги.

Мне возразят, что сегодня, куда только не переносят действие пьесы, и современность — не худший из вариантов. Я и не против такого переноса в принципе. Но в данном случае за перемещением во времени следует полное искажение контекста.

Чулпан Хаматова (Сарра - Анна Петровна) и Дмитрий Сердюк (Львов) в спектакле Театра Наций "Иванов".
© С.Петров
Чулпан Хаматова (Сарра - Анна Петровна) и Дмитрий Сердюк (Львов) в спектакле Театра Наций "Иванов".

Сарра, жена Иванова (её играет Чулпан Хаматова), у Чехова больна чахоткой. У Должанского и Ко Сарра болеет раком — чахоткой XXI века. Допустим. Но у Чехова доктор советует везти её в Крым, а у Должанского и Ко — за границу. Вы скажете, что это естественно, ведь рак в Крыму не лечат, а за границей лечат. Но авторам спектакля эта подмена понадобилась не для пущей достоверности, а чтобы протащить на сцену свои геополитические взгляды: Крым — не наш, Крым — это заграница. Красивая такая фига между чужих строк.

Но Бог с ним, с Крымом. Сарра — еврейка (это осталось) и с переносом действия пьесы в современность теряется ключ к трагедии и тайне Иванова. Это в царской России с её чертой оседлости, ограничительными законами о евреях, с её религиозным ригоризмом в иудейской среде и государственным, почти принудительным православием брак между иудейкой из евреев и русским дворянином (в случае Иванова с примесью польской крови по материнской линии, что существенно) сопровождался обязательным переходом невесты в православие, а значит был сродни подвигу и чреват родительским проклятием. В современной России, при всех её минусах, при остаточном бытовом антисемитизме и номинальной религиозности подавляющего большинства населения, не исключая евреев, межнациональные и межрелигиозные браки самое обычное дело и не могут служить почвой для столь глубокого внутреннего конфликта. Это выстрел мимо цели.

А, скажут мне, вот тебе и «учитывая систему»! В старой России это был государственный антисемитизм, а в новой — просто система, о которую разбиваются «все мячты» — «устроить рай в отдельно взятом месте». Ведь неспроста Иванов советует Львову: «…Не воюйте вы в одиночку с тысячами, не сражайтесь с мельницами, не бейтесь лбом о стены… Да хранит вас Бог от всевозможных рациональных хозяйств, необыкновенных школ, горячих речей…».

Это верно, но когда Лебедев говорит Иванову: «Знаешь что? Тебя, брат, среда заела», тот ему отвечает: «Глупо, Паша, и старо. Иди!». «Действительно, глупо. Теперь я и сам вижу, что глупо. Иду, иду!», — говорит Лебедев и уходит.

Натяжечка получается с «учитывая систему». Не сражения с ветряными мельницами сломили Иванова. Тот же Лебедев говорит ему: «Бедой тебя не победишь. Что-то, Николаша, другое, а что — не понимаю!». И Иванов не понимает. Нет, он понимает, что надорвался, а вот от чего надорвался не ведает. И только винит себя.

И это ключ к пониманию того, что происходит с героем пьесы. Ведь чувство вины Иванова ничто иное, как тень чужой ответственности, которую тот взвалил на свои плечи и не ради похвальбы перед девками, как его рабочий Семён, а от избытка силы и из непомерно раздутого чувства долга — той самой жертвенности, которою отмечена вся русская история и в особенности современная Чехову русская общественная жизнь.

«[Русский] человек сгоряча, едва спрыгнув со школьной скамьи, берет ношу не по силам, берется сразу и за школы, и за мужика, и за рациональное хозяйство, и за "Вестник Европы", говорит речи, пишет министру, воюет со злом, рукоплещет добру, любит не просто и не как-нибудь, а непременно или синих чулков, или психопаток, или жидовок, или даже проституток, которых спасает, и проч. и проч», — растолковывал Чехов Суворину природу Иванова в том же самом письме.

Сарра — как раз и есть этот тип «жидовки» и «психопатки» — жидовки-жертвы, которая по неумолимому закону психологии однажды превращается в психопатку-палача. Ведь не просто так Иванов женился на Сарре. Он её спасал! Эмансипировал, как тогда говорили. С «передовой» точки зрения того времени, евреи нуждались в спасении если не от бесправия, то от давления своей «закосневшей в вековых предрассудках» среды уж точно. Иванов женился «по страстной любви», но не к Сарре, а к справедливости. Ради «освобождения» Сарры он принёс в жертву последние остатки своей собственной свободы.

Но и Сарра пожертвовала запредельно многим, последовав за Ивановым: вековыми устоями семьи, любовью и благословением родителей, богатством, наконец. Никакая, даже самая преданная любовь не выдержит такого груза. Родительское проклятие довлеет над Саррой, переходит в чахотку и ложится дополнительным бременем на Иванова. Так их обоюдная жертва ведёт к выгоранию обоих и в конце концов пожирает любовь.

Подсознательно Иванов всё же чувствует, в чем главная причина его состояния. «Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на синих чулках», — говорит он Львову прежде, чем предостерегать того от войны с тысячами и сражений с ветряными мельницами, т. е. не женитесь на заведомых жертвах семьи, насилия и обстоятельств. Иванов честный и чистый человек. Его мучают угрызения совести, но бегство от Сарры и даже её смерть — единственный для него способ выжить. Это высокая, но неизбежная плата за предательство самого себя.

Евгений Миронов (Иванов) и Чулпан Хаматова (Сарра - Анна Петровна) в спектакле Театра Наций "Иванов".
© С.Петров
Евгений Миронов (Иванов) и Чулпан Хаматова (Сарра - Анна Петровна) в спектакле Театра Наций "Иванов".

Непонимание этого лежит в основе серьёзного, на мой взгляд, промаха режиссёра при решении финала третьего действия. Когда Сарра начинает обвинять во всех тяжких (хотел, женившись, добраться до денег родителей, «когда увидел, что денег нет, повёл новую игру…»), повторяя наветы соседей, Львова и, по-видимому, своих родителей, она уже не любит Иванова. Она его ненавидит. И Иванов, который был готов терпеть всю эту ахинею от Львова (глупо, совсем не по Чехову, было устраивать потасовку между ними в курилке), не имеет сил снести её от Сарры, которая прекрасно знает, как было на самом деле. Отчаявшись остановить поток лжи и брани, Иванов кричит: «Замолчи, жидовка!». И Кулябин думает, что это самое страшное, что мог в гневе крикнуть Иванов Сарре. Но это не так. Сарра не унимается, и тогда Иванов бросает ей: «Так знай же, что ты… скоро умрёшь…». Трудно не услышать злорадства в этих словах. Это всё равно, что сказать: «Чтоб ты сдохла, тварь!». И именно эта внезапно разверзшаяся перед ним бездна ненависти к жене ужасает Иванова больше всего.

Но Кулябин этого не слышит и зрителю не даёт услышать. Он игнорирует авторские ремарки, подрезая кульминацию на «замолчи, жидовка!». Финал третьего действия оказался смят и выброшен в урну как пустая пачка от сигарет. И точно так же Кулябин поступает с концовками первого, второго и четвёртого действия. В спектакле есть более и менее удачные мизансцены (неудачных, на мой взгляд, больше), но трактовка финалов просто обескураживает. Сбиты все акценты, все эффекты режиссёр превращает в дефекты. Вот, что делает с человеком неправильно поставленная сверхзадача.

Всё четвёртое действие скомкано до невнятицы. Один фальстарт с самоубийством чего стоит. После слов «Глупо я сделал, что сюда приехал. Мне нужно было бы поступить так, как я хотел…» Иванов достаёт пистолет, как чайник, возится с ним, пытается и не успевает застрелиться. И это происходит за три явления до занавеса! Мысль о самоубийстве режиссёр превращает в действие без действия. Он просто глумится над героем драмы.

Евгений Миронов (Иванов) в спектакле Театра Наций "Иванов".
© С.Петров
Евгений Миронов (Иванов) в спектакле Театра Наций "Иванов".

Авторы спектакля не только основательно проредили и переписали реплики персонажей, но и переиначили развязку. Дескать, это ранняя редакция пьесы. Но какого чёрта, когда имеется и опубликована окончательная?! В итоге Иванов не стреляется, как доктор Чехов прописал, а умирает от сердечного приступа. Должанский и Ко отняли у Иванова последний довод порядочного человека. Он не жилец с самого начала, внушают они зрителю, но никогда и ничего он не может сделать сам. Размазня. Но это не чеховский Иванов!

Овдовев, Иванов мог ещё оправиться, разобраться в себе, вернуться к работе. Но Саша Лебедева (Елизавета Боярская), эта копия Сарры, кинувшись на шею, не оставила ему шансов. Подобное притягивает подобное. Саша решила во что бы то ни стало «спасти» Иванова, то есть принести себя в жертву ему и великой идее «деятельной любви». Иванов глазом не успел моргнуть, как оказался у Саши в долгу фигурально, подобно тому, как был должен её матери натурально. Саша унаследовала от той деспотизм характера, только проявляется он на ниве самопожертвования, а не угрюмого скряжничества и кровопийства.

Иванов ездит к Лебедевым ради Саши, но ему бы и в голову не пришло объясняться ей в любви. Это она признаётся ему, буквально берёт на абордаж. После смерти Сарры их отношения развиваются по инерции, и как человек долга (в прямом и переносном смысле) Иванов не может первым бросить Сашу. Иванов умоляет Сашу расстроить свадьбу, отказав ему, что по понятиям чеховского времени оставляет её честь незапятнанной. Но не тут-то было. И ему остаётся только застрелиться. Выстрел в себя — это «нет!» порядочного человека. Согласитесь, это очень несовременно. Ну, кто сегодня стреляется или хотя бы пытается сделать это в ЗАГСе?!

Человек платит и когда приносит в жертву себя, и когда принимает жертву другого. Платит утратой любви, творческих сил и самой жизни. К сожалению, высокую чеховскую трагедию Должанский и Кулябин превратили в пошлый фарс, который не спасает ни столь «многозначительный» сердечный приступ Евгения Миронова, ни неуместно красивый его «отъезд».

Игорь Гордин, Наталья Павленкова и Елизавета Боярская в спектакле Театра Наций "Иванов".
© С.Петров
Игорь Гордин, Наталья Павленкова и Елизавета Боярская в спектакле Театра Наций "Иванов".

При всём при этом «Иванов» Театра Наций не абсолютно провальный спектакль. Он и в таком виде нравится зрителю. Прекрасный актёрский ансамбль заслуживает многих похвал. И хотя слишком часто артистам приходится верить в обстоятельства, навязанные абсурдной концепцией, и произносить кастрированный, нечеховский текст, именно благодаря их усилиям спектакль оказывает если не бронебойное, то уж во всяком случае кумулятивное действие. Следует также признать, что Тимофей Кулябин и в рамках ложной сверхзадачи проявил массу изобретательности, для которой, я уверен, он найдёт куда лучшее применение в другой постановке.

А на афише этой, с учётом многочисленных купюр и (что гораздо хуже!) отсебятины, должна красоваться набранная большим шрифтом надпись: «По мотивам одноимённой пьесы А.П. Чехова». Не стану гадать, почему Кулябин решил (согласился?) пожертвовать «священным» чеховским текстом и предпочёл ему полный фальши «драматургический продукт». Но не могу не предостеречь его от подобных творческих решений в будущем. Ради Бога, только без жертв!

 

Загрузка...

Вадим Авва. Ни слова о любвиРусские портреты в Латвии
Читаем стихи на русском Дипломатический клуб

ЛАТВИЯ